Свадьбу сыграли в конце октября, когда землю уже прихватило первым морозцем. Тихон настоял, чтобы всё было по-людски, хоть и без лишнего шума. Стол накрыли в его избе — каша, варёная картошка, краюха ржаного хлеба да бутыль самогона, выменянного у объездчика за шкурку белки. Никита сидел во главе стола с перевязанной правой рукой — пальцы ещё не слушались, но он уже пробовал шевелить ими, стиснув зубы от боли.
Мария была в новом платке, единственном, который остался от Алексея — тот вёз его из города перед тем, как его забрали. Тихон хотел было сказать, что не годится невесте в траурном венчаться, но промолчал. В конце концов, не в платке счастье.
Из гостей были только самые близкие: староста Семён с женой, Варвара-знахарка да двое мужиков, что помогали Никите зерно из огня выносить. Таисию не звали, но она пришла сама — под вечер, когда стол уже убрали. Постояла на крыльце, не заходя, и сказала громко, так, чтобы все слышали:
— Ишь, обженились. А брат мой, Игнат, по этапам мыкается. Помяните моё слово: не жильцы вы в этом доме.
— Уйди, Таисия, — устало сказал Никита. — Не ссоры искать пришла.
— Правду ищу! — крикнула она. — Правду, что вы, ироды, затоптали! — И ушла, хлопнув калиткой.
Тихон покачал головой, но ничего не сказал. Только велел Марии запереть дверь на засов.
Первые недели совместной жизни были тяжёлыми. Никита не мог работать в поле — рука болела, и он всё больше времени проводил в правлении, разбирая бумаги и составляя планы на весну. Мария возилась с Петенькой, который вдруг закапризничал — видно, чуял перемены. По ночам мальчик плакал, и Никита, не спавший из-за боли, вставал к нему, брал на руки, укачивал. Петенька привыкал к нему медленно, но каждый раз, когда Никита входил в избу, тянул ручонки.
— Папа, — сказал он однажды, когда Никита взял его на руки.
Тихон, сидевший за столом, поперхнулся чаем. Мария замерла с полотенцем. Никита застыл, а потом прижал мальчика к себе, спрятав лицо у него на плече.
— Сынок, — сказал он глухо. — Сынок мой.
С этого дня Петенька называл его только так — папа. И Тихон, глядя на них, чувствовал, как отпускает старая боль. Не забывалась, нет, но становилась терпимее.
К зиме Никита пошёл на поправку. Рука сгибалась, хотя шрамы остались на всю жизнь. Он снова стал выходить на работу, и в селе заговорили, что председатель теперь не тот — не лютует, не требует невозможного. Кто-то хвалил, кто-то, как Таисия, злорадствовал, что из него верёвки вить можно.
— Испугался, — шептались бабы у колодца. — Как головёшка на него упала, так и остепенился.
— Не испугался, — возражала Степаниха, та самая, у которой мужа забрали. — Душой переменился. Редко, но бывает.
Таисия слушала эти разговоры, не вмешиваясь, и в глазах её росло что-то тёмное, как дым от пожарища.
В декабре Мария поняла, что ждёт ребёнка. Сказала об этом вечером, когда Тихон уже лёг на печь, а Никита сидел у стола, чинил сбрую.
— Будет у нас ещё один, — сказала она тихо, не поднимая глаз.
Никита выронил шило. Потом встал, подошёл к ней, обнял здоровой рукой.
— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, Маша.
А Тихон на печи притворился, что спит, но слышал всё. И усмехнулся в бороду: жизнь берёт своё, как ни крути.
Рождество в тот год выдалось морозным. Снегу навалило по пояс, и сосновый лес стоял в инее, словно в сказке. Никита срубил во дворе молодую ёлку — в первый раз в селе поставили праздничное дерево. Петенька хлопал в ладоши, глядя на свечи, и кричал: «Ёлка, ёлка!» Мария испекла лепёшек, выменяла у Варвары мёду, и вечер прошёл почти по-настоящему — с песнями, с шутками. Даже Тихон улыбался, глядя на внука.
Но за окном, у калитки, снова стояла Таисия. Она смотрела на свет в окнах, на тени, пляшущие на занавесках, и что-то крепко сжимала в рукаве. Потом развернулась и ушла в метель.
В начале февраля, когда вьюги завывали особенно зло, в Сосновку пришла похоронка. Не в этот дом — к Степанихе. Её мужа, угнанного неизвестно за что, расстреляли в лагере. Степаниха выла на всю улицу, а бабы собрались вокруг, причитали. Никита пошёл к ней, но она замахнулась на него кочергой.
— Уйди, — кричала она. — Не тронь, убивец!
— Я не убивал, — сказал Никита. — Я не подписывал.
— А кто указывал? Кто? Из-за тебя, из-за таких, как ты, наши мужики в земле лежат!
Никита ушёл, а Тихон, видевший это, только крякнул. Сказать было нечего.
Таисия в тот же день пришла к Степанихе, принесла краюху хлеба, посидела с ней. А потом стала ходить по дворам, собирая подписи. Говорила, что надо писать жалобу в район, на председателя, что он зерно из общих амбаров ворует, что мужиков губит.
— Врёшь ты всё, Таисия, — сказала ей Степаниха, когда остыла от горя. — Никита не вор.
— А кто ж? — усмехнулась Таисия. — Глянь, как они зажили. У Крутовых и хлеб, и сахар, и мясо по праздникам. Откуда?
— Так Тихон охотник, — возразила Степаниха. — Он всегда добычей делился.
— Делился, да не так. А Никитка пришёл — и зажили. Ты только подпишись, а там разберутся.
Степаниха не подписалась. Но нашлись другие — те, кто помнил старые обиды, кто злился на Никиту за хлебозаготовки. К весне у Таисии в кулаке был список из семи фамилий.
Никита знал об этом. Ему доносили. Но он делал вид, что ничего не происходит. Возился с саженцами, которые принёс из лесу, готовил грядки. Мария, округлившаяся, уже тяжело ходила, но помогала, сколько могла. Петенька бегал по двору, строил из снега горки.
— Батя, — сказала Мария однажды Тихону, — боюсь я чего-то. Таисия эта… не простит она.
— Не простит, — согласился Тихон. — Только что делать? Убить её, что ли? Нет у нас власти над ней.
— Может, Никите сказать, чтоб настороже был?
— Он и так настороже. Да только от беды не насторожишься.
И беда пришла. В конце марта, когда снег начал оседать, а по реке пошла шуга, Мария вышла во двор, чтобы покормить курицу, и оставила Петеньку в избе. Вернулась через пять минут — мальчика не было.
Сначала она подумала, что спрятался — любил играть в прятки. Заглянула под лавку, за печку, в чулан. Потом выбежала на крыльцо, позвала. Тишина.
— Петя! — закричала она. — Петенька!
Тихон, вернувшийся с речки, увидел её на крыльце — бледную, с глазами полными ужаса.
— Где Петя? — спросила она.
— Не знаю, — Тихон уже рванул к соседям. — Никита! Никита, выходи!
Никита был в правлении. Прибежал, услышав крики, и сразу понял — по тому, как Мария смотрела в сторону леса.
— Кто видел? — спросил он, хватая тулуп. — Кто последним был?
— Я оставила его, — зашептала Мария. — На минуту… Он сам не ушёл бы, он боится один.
— Следы! — крикнул Тихон, уже бегущий к калитке. — Следы от ворот вон туда, к лесу!
Они кинулись по тропе. Снег ещё держался, и следы — маленькие, детские, а рядом — большие, женские, в рваных валенках, — уходили в сторону сосняка.
Таисия.
Мария узнала её следы. И в ней что-то оборвалось. Она бросилась бежать, не чуя тяжести своего тела, но Никита схватил её за руку.
— Стой! Ты с ребёнком! Я сам.
— Это мой сын! — закричала она, вырываясь. — Это ты, ты виноват! Если б не ты, не твои дела, она бы не тронула! Это из-за тебя!
— Маша… — начал Никита, но она уже не слушала. В её глазах была такая боль, что он отступил.
— Уйди! — крикнула она. — Уйди, чтоб я тебя не видела! Ты принёс в наш дом беду!
Тихон, нагнавший их, услышал эти слова и понял: сейчас не до споров. Он оттолкнул Никиту в сторону, схватил дочь за плечи.
— Опомнись! — рявкнул он. — Не время виноватых искать! Петьку спасать надо!
Мария вздрогнула, словно очнулась. Посмотрела на отца, на Никиту, на следы, уходящие в лес.
— Я сама, — сказала она, вдруг становясь спокойной. — Я знаю, куда она повела. Там старая землянка, в глубине, за буреломом. Мы с отцом когда-то там зверя ждали.
— Я пойду с тобой, — сказал Никита.
— Нет. — Мария посмотрела на него так, что он замер. — Ты здесь. Если я не вернусь… ищи потом. Но я вернусь.
Она повернулась и пошла по следу, лёгкая, несмотря на живот. Тихон хотел было за ней, но она обернулась и сказала:
— Не ходи, батя. Я сама. Это мой бой. Моё.
И старик остался на месте, глядя, как дочь исчезает в сумерках соснового леса. Ружьё осталось дома, но он чувствовал: сейчас не ружьё нужно, а то, что жило в ней — материнское, древнее, сильнее любой пули.
Никита стоял рядом, сжимая кулаки. Он хотел бежать, хотел молиться, но только смотрел в ту сторону, где скрылась Мария.
— Вернёт, — сказал Тихон глухо. — Вернёт нашего Петьку. Она охотница, моя дочь. Лес для неё — дом. А дом свой в обиду не даёт.
***
Снег в лесу лежал ноздреватый, подтаявший. Мария ступала осторожно, чувствуя, как тяжело ворочается под сердцем дитя, но замедлить шаг не могла. Следы уходили вперёд чётко: широкий шаг Таисии и рядом — мелкие, частые переступы Петеньки. Где-то мальчик спотыкался, валился в снег, и тогда появлялась глубокая борозда — Таисия поднимала его, тащила дальше.
— Держись, Петя, — шептала Мария. — Мама идёт.
Сосны расступались, открывая заснеженные поляны. Здесь следы путались — Таисия петляла, видимо, боялась погони. Но Мария знала лес, как свою избу. Она не смотрела на тропы, которыми ходили люди, она читала приметы, которым научил её отец: примятый мох на валежине, обломанная ветка ольхи, вмятина в снегу там, где женщина с ребёнком присаживались передохнуть.
За вторым перелеском Мария нашла клок серого платка, зацепившийся за сучок. Платок Таисии. Она сунула его за пазуху и пошла дальше. Ноги гудели, поясницу ломило, но боль была не страшна — страшна была тишина. Лес замер, ни птичьего крика, ни шороха. Только под ногами хрустел наст, да где-то далеко, за много вёрст, ухал филин.
— Не к добру, — повторила Мария слова отца, но перекрестилась и пошла вперёд.
К землянке она вышла, когда солнце уже клонилось к закату. Старая охотничья избушка, вырытая в склоне оврага, пряталась за густым ельником. Мария знала это место с детства — Тихон часто водил её сюда, показывал, как ставить силки, как слушать лес. Сейчас дверь землянки была приоткрыта, и изнутри тянуло дымом.
Мария замерла за стволом ели, прислушиваясь. Из землянки доносился голос Таисии — негромкий, вкрадчивый:
— Посиди тихо, Петенька. Сейчас дядя Никита придёт, мы ему скажем, что ты потерялся. А он плохой, он тебя не ищет. Он чужой.
— Мама, — тоненько ответил Петенька. — Хочу к маме.
— Мама твоя с плохим дядей живёт, — голос Таисии стал жёстче. — Она теперь не твоя. Она его. А ты мой будешь.
— Нет! — заплакал мальчик. — Мама! Ма-ма!
Мария рванулась вперёд, но в последний миг остановила себя. Если она ворвётся с криком, Таисия неизвестно что сделает. У неё, быть может, и нож есть, а у Марии — только руки да молитва.
Она обошла землянку сзади, нашла узкое окошко-продух, затянутое бычьим пузырём. Сквозь мутную плёнку видела: Таисия сидит у очага на корточках, рядом Петенька — лицо в слезах, рубашонка разорвана. В руках у Таисии — верёвка. Не для ребёнка, для себя? Для него? Мария не стала думать.
Она вернулась ко входу, перекрестилась и вошла.
Таисия увидела её не сразу — сидела спиной к двери, что-то нашептывая. Петенька первый заметил мать, вскинулся:
— Мама!
Таисия обернулась. В глазах её мелькнул страх, но тут же погас, сменившись ненавистью.
— Пришла, — сказала она спокойно. — А я знала, что придёшь. Только поздно.
— Отдай сына, Таисия, — Мария шагнула вперёд. — Отдай, и я ничего не скажу. Уйдёшь, и всё.
— Ничего не скажешь? — Таисия усмехнулась, не поднимаясь с места. — А кто поверит? Я скажу, что это ты сына бросила, что вы с Никитой его не кормите, не любите. А я спасла. У меня свидетели есть. Семь подписей. Против вашего Никитки.
— Это неправда, — тихо сказала Мария. — Никита Петю любит. Как родного.
— Как родного! — взвизгнула Таисия. — А моего брата кто погубил? Кто указал? Кто? Я ночей не сплю, думаю, как он там, в лагере, мёрзнет, голодает. А вы тут сытенькие, с сахаром, с мёдом! Дочку родите — совсем забыть про меня захотите!
Она вскочила, и тогда Мария увидела в её руке нож — небольшой, кухонный, но остро отточенный. Петенька заплакал громче, и Мария почувствовала, как внутри неё всё обрывается.
— Не тронь ребёнка, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Со мной делай что хочешь.
— С тобой? — Таисия усмехнулась. — Ты мне не нужна. Ты сама уйдёшь, если я скажу, что Никитка Петьку в лесу бросил. А если не уйдёшь — я убью его. И скажу, что это ты, мать, недоглядела.
Мария вдруг успокоилась. В ней, где-то глубоко, включилось то, что отец называл охотничьим чутьём — холодное, точное, не знающее страха. Она перестала видеть в Таисии человека, увидела зверя. А зверя можно перехитрить, можно загнать, можно обезоружить — если знать его слабости.
— Ты не убьёшь, — сказала она спокойно. — Не сможешь. Ты хотела не это. Ты хотела, чтобы Никиту забрали, как брата. Чтобы его унизили. Чтобы Мария осталась одна. А ребёнок — только средство.
Таисия дрогнула. Нож в её руке качнулся.
— Молчи, — прошептала она. — Молчи, не смей!
— Игнат бы не простил, — продолжала Мария, делая шаг вперёд. — Если бы узнал, что ты ребёнка обидела. Он мужик был суровый, но справедливый. Он бы не хотел детской крови.
— Не смей говорить про Игната! — закричала Таисия. — Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь!
— Знаю, — Мария сделала ещё шаг. — Я тоже мужа потеряла. Тоже не знаю, за что, где могила. Тоже ночами плачу. Но я Петю не бросила. Я жить для него осталась. А ты для кого?
Таисия замерла. Нож опустился. В глазах её, налитых кровью, вдруг появилось что-то человеческое, давно забытое — боль, отчаяние, тоска.
— Я ни для кого, — сказала она глухо. — Ни для кого. Игнат у меня один был. Мать померла, отца раскулачили, я одна… Он только и держался. А теперь…
— Отдай Петю, — сказала Мария мягко. — Отдай и уходи. Я скажу, что сама нашла. Что он заблудился. Никита ничего не узнает.
— А Никита? — Таисия усмехнулась горько. — Он и так знает. Он всё знает. Он виноват.
— Может, и виноват, — согласилась Мария. — Но не смертной виной. Он тоже мужик, тоже ошибается. И он не хотел, чтоб твоего брата забрали. Он сам мне говорил.
Таисия подняла на неё глаза, и в этом взгляде Мария увидела то, что искала — сомнение.
— Правда? — тихо спросила Таисия.
— Правда, — солгала Мария. — Он хотел, чтобы Игната оставили. Да не послушали.
Таисия молчала долго. Потом опустила нож, присела на лавку, закрыла лицо руками. Петенька, почуяв, что опасность миновала, кинулся к матери, обхватил её ноги.
— Мама, мамочка, пойдём домой.
Мария подхватила его на руки — тяжело, с натугой, чувствуя, как напрягся живот. Но удержала, прижала к себе.
— Пойдём, сынок. Пойдём.
Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась.
— Ты уходи, Таисия, — сказала она не оборачиваясь. — Уходи из села. Пока не поздно. Люди не простят, если узнают.
— А ты? — голос Таисии был тусклым.
— А я забуду. Ради Петьки.
Она вышла в сумерки, прижимая к себе сына. За спиной тихо скрипнула дверь, и Мария знала, что Таисия идёт в другую сторону — вглубь леса, в ночь, в неизвестность. Может, к людям, может, к брату, может, в никуда. Но это уже было не её дело.
Лес встретил их тишиной. Петенька, обессиленный, уснул на руках, и Мария несла его, спотыкаясь, теряя силы. Ребёнок внутри неё затих, и это было страшно, но она не могла остановиться. Надо идти, надо вернуться, пока не стемнело совсем.
Она шла по своим же следам, которые оставила, идя в лес, и каждый шаг давался всё труднее. Живот тянуло, ноги подкашивались. Она падала, вставала, шла дальше. И когда впереди показались огни Сосновки — тусклые, редкие, но такие родные, — она заплакала. Впервые за этот день позволила себе плакать.
На околице их встретил Тихон. Старик, не дождавшийся дочь, бросился ей навстречу, отнял Петеньку, прижал к себе.
— Живой, — только и сказал он. — Живой.
— Живой, — прошептала Мария и осела в снег.
Очнулась она уже в избе. Лежала на лавке, укрытая тулупом, рядом сидел Никита, держал её за руку. Лицо у него было серое, осунувшееся, глаза красные.
— Петя? — спросила она.
— Здесь, — сказал Никита. — Спит. Тихон с ним.
— А Таисия…
— Ушла. Я следом ходил, далеко забирался. В лесу никого. Может, в город подалась, может, ещё куда.
Мария закрыла глаза. Внутри неё шевельнулось — слабо, но отчётливо. Ребёнок был жив.
— Прости меня, — сказала она тихо. — Я тогда, у леса… накричала. Не надо было. Ты не виноват.
Никита молчал. Потом наклонился, поцеловал её в лоб.
— Виноват, — сказал он. — Но я всё исправлю. Я всё сделаю, чтоб вы жили хорошо. Все вы. И Петька, и этот, — он положил руку ей на живот. — И ты. Клянусь.
Мария открыла глаза, посмотрела на мужа. Впервые за долгие месяцы в её взгляде не было ни тени сомнения.
— Верю, — сказала она. — Верю, Никита.
За окном занимался новый день. Мартовское солнце пробивалось сквозь тучи, и снег на крышах начинал таять. Капель звенела за окном, и в этом звуке было что-то весеннее, обещающее.
Тихон, сидевший в углу с Петенькой на коленях, перекрестился на восток.
— Слава тебе господи, — сказал он тихо. — Пронёс.
И в избе стало тихо-тихо, только дышал во сне Петенька, да потрескивали дрова в печи, да где-то далеко, за околицей, начинал свою утреннюю песню лес.
***
Роды случились в ночь на Ивана Купалу — в ночь, когда, по старинным поверьям, в лесу расцветает папоротник и вся нечисть выходит на волю. Варвара-знахарка принимала ребёнка, шепча заговоры, а Тихон сидел на крыльце с ружьём в руках — не столько от волков, сколько от лихих людей. Времена стояли тревожные: в районах снова начались проверки, искали скрытый хлеб, выявляли недовольных. Никита был на току всю ночь — веяли зерно, торопились до дождей.
Мария кричала долго. Роды были тяжёлые — второй ребёнок не хотел выходить, и Варвара уже всерьёз опасалась за жизнь роженицы. Но под утро, когда небо над Сосновкой окрасилось в розовый цвет, из избы раздался тонкий, звонкий плач.
— Девочка, — сказала Варвара, выходя на крыльцо с маленьким свёртком в руках. — Здоровая. Мать тоже жива будет.
Тихон перекрестился, встал. Глаза его были мокрыми, но он утёрся рукавом, не показывая виду.
— Давай-ка её сюда, — сказал он, протягивая руки. — Погляжу на внучку.
Девочка была маленькая, красная, с кулачками, сжатыми в гневе, будто она уже с рождения знала, как трудно придётся в этом мире. Тихон осторожно взял её на руки, и она вдруг перестала плакать, уставилась на него мутными глазёнками.
— Ох, и крепкая, — сказал старик. — Вся в мать. А может, и в деда.
— Назовите как, — спросила Варвара. — Мать-то едва в сознании, не до имён ей.
Тихон подумал.
— Назовём Верой, — сказал он. — Вера. Потому что без веры нынче никак.
Верой девочку и нарекли. Никита, вернувшись с тока, долго смотрел на дочь, не решаясь взять на руки — боялся своими грубыми, обожжёнными ладонями повредить. Но потом всё же взял, прижал к груди и заплакал. Тихон сделал вид, что не заметил.
Лето выдалось жарким. В полях колосилась рожь — в первый раз за три года урожай обещал быть богатым. Никита, залечивший руку, работал от зари до зари, и в селе его зауважали по-новому. Он не требовал невозможного, не грозил, а сам выходил в поле с косой, показывая, что председатель не выше других. Даже Степаниха, потерявшая мужа, перестала шарахаться от него, а однажды подошла и сказала:
— Прости, Никита Кузьмич. Зла на тебя держала, а теперь вижу — ты не враг.
— Бога ради, Степанида, — ответил Никита. — Мне твоё прощение заслужить надо.
— Заслужил уже, — сказала она и перекрестила его.
Только Таисии в селе не было. Говорили, что её видели в райцентре, потом в городе, потом и вовсе след потерялся. Никита наводил справки, но тщетно. Мария о той ночи в лесу молчала, и Петенька, которого она предупредила, тоже молчал. Только иногда, засыпая, шептал: «Не буду с тётей Таей, она злая». И всё.
Петенька рос не по дням, а по часам. К трём годам он уже бегал по двору, помогал деду складывать дрова, кормил кур. А с рождением Веры стал старшим братом — важным, серьёзным. Он носил сестрёнку на руках, хотя та была тяжёлая, и обижался, когда ему не доверяли.
— Я большой, — говорил он, надувая губы. — Я папе помогаю.
Никита брал его с собой в поле, сажал на подводу, и Петенька сидел с гордым видом, правил лошадью. Мария смотрела на них из окна и улыбалась.
Вера росла спокойным ребёнком, редко плакала, много спала. Тихон говорил, что она «вдумчивая», и предрекал ей ум светлый. Но в семье все знали: главная радость для старика — внучка. Он мог часами сидеть с ней на руках, рассказывать сказки, которых она ещё не понимала, и смотреть в её серьёзные глаза.
— Твоя правда, батя, — говорила Мария. — Вера — это надежда наша.
Тридцатые годы шли своим чередом. В стране что-то ломалось, менялось, но Сосновка жила своей жизнью — сеяла, жала, строила. В колхозе появилась первая лошадиная молотилка, потом радио провели, и в красном уголке заиграл репродуктор. Голос из него гремел на всю улицу, говорил о рекордах, о врагах, о светлом будущем. Тихон слушать не любил, говорил: «Врёт всё, как сивый мерин». Но Никита слушал внимательно, потому что оттуда шли указания, которым надо было следовать, чтобы село не попало в список «отстающих».
В тридцать седьмом году, когда по стране прокатилась новая волна арестов, в Сосновке тоже взяли нескольких. Никита тогда метался между правлением и райцентром, что-то доказывал, кого-то выгораживал. Двоих удалось отстоять, одного — нет. Того самого Гришку Лихого, у которого когда-то лошадь отняли. Его забрали ночью, и больше о нём никто не слышал.
— Не уберёг, — сказал тогда Тихон Никите. — Не уберёг мужика.
— Я делал, что мог, — ответил Никита. — Писал, ездил. Сказали — враг. А за что — неизвестно. Может, за то, что в тридцатом на сходе против колхоза голосовал.
— А ты сам-то веришь, что он враг? — спросил Тихон.
— Нет, — сказал Никита. — Не верю. Но правды не добьёшься.
— Вот и я о том же, — вздохнул Тихон. — Правда — она, сынок, не в бумагах. Она в душе.
С этого разговора они стали ближе. Никита уже не был для Тихона чужим, и старик всё чаще называл его «сынком», хотя Марию это смущало. Петенька звал Никиту папой, и в этом не было уже той натянутости, что в первые месяцы. Мальчик забыл Алексея — он был слишком мал, когда того забрали. Для него отец был один: Никита.
Вера подросла и стала похожа на мать — такие же светлые волосы, такие же серые глаза. Но характером пошла в деда — упрямая, молчаливая, себе на уме. Она любила уходить в лес с Тихоном, слушать его рассказы о зверях и птицах, и уже в пять лет знала, где растёт черника, где клюква, а где лучше не ходить — там волчье логово.
— Деда, а ты волка боишься? — спросила она однажды.
— Волка? — Тихон усмехнулся. — Волка бояться — в лес не ходить. А лес, Вера, он кормит. И тебя накормит, и твоих детей, если уважать его будешь.
— А я буду уважать, — серьёзно сказала девочка.
Мария слушала эти разговоры и радовалась. Казалось, жизнь налаживается, беды позади. Но в сороковом году по селу поползли слухи — тревожные, неясные. Говорили о войне с немцами, о том, что на западе неспокойно. Репродуктор вещал о мире и дружбе, но мужики, возвращавшиеся с заработков из города, рассказывали иное.
Никита хмурился, читал газеты, ездил в район. Вернулся однажды мрачный, сказал Марии:
— Будет война. Я чую. И нам от неё не отвертеться.
— Когда? — спросила она, побледнев.
— Не знаю. Может, завтра, может, через год. Но будет.
Той же весной Никита записался на курсы военной подготовки. Уезжал на месяц в город, возвращался усталым, но с каким-то новым, жёстким блеском в глазах.
— Ты зачем это? — спрашивал Тихон. — Нешто тебя возьмут? У тебя бронь, ты председатель.
— Бронь — она до поры, — отвечал Никита. — А если война, то все пойдём. Я хоть научусь чему, пригодится.
— Ох, не к добру, — качал головой старик. — Чую я, беда на пороге.
Беда пришла в воскресенье, двадцать второго июня. Никита был в поле — проверял посевы. Мария с Верой возились в огороде, Петенька, которому уже шёл десятый год, помогал деду чинить крышу. В полдень радио в красном уголке вдруг заиграло необычно — без музыки, без привычных бодрых речей. А потом голос Левитана разнёсся над Сосновкой, жёсткий, металлический:
— …сегодня, в четыре часа утра, без всякого объявления войны, германские войска напали на нашу страну…
Тихон замер с молотком в руке. Петенька посмотрел на деда, не понимая. Мария выронила лейку. Вера заплакала от неожиданности.
Никита прибежал с поля, тяжело дыша. Лицо его было белым.
— Началось, — сказал он, останавливаясь посреди двора. — Война.
Мария кинулась к нему, обхватила руками, прижалась.
— Никита…
— Не плачь, — сказал он, гладя её по голове. — Не плачь, Маша. Я должен идти. Все должны.
— А как же мы? — спросила она.
— А вы живите. Ждите меня.
Тихон спустился с крыши, подошёл к зятю. В глазах его стояла такая же стальная решимость, как когда-то в лесу, когда он точил косу на завалинке.
— Иди, сынок, — сказал он. — Иди. А мы здесь. Село сохраним. Детей сохраним. Жди нас.
Никита обнял его, впервые за все годы, и старик не отстранился.
— Спасибо, батя, — сказал Никита. — За всё спасибо.
Вечером в селе было тихо. Бабы плакали, мужики собирались у правления. Уходили по одному, по двое, кто пешком, кто на подводах, кто на перекладных в райцентр, где уже формировали эшелоны.
Никита уходил на рассвете. Стоял на крыльце, обняв Марию, прижав к себе Петеньку и Веру. Вера, маленькая, цеплялась за его шею, не отпускала.
— Папа, не уходи, — шептала она. — Папа.
— Вернусь, дочка, — говорил Никита, и голос его прерывался. — Вернусь. Ты только слушайся маму и деда.
— Я буду слушаться, — всхлипывала Вера.
Петенька стоял серьёзный, сжав губы. Он уже понимал, что такое война, и старался не плакать, как взрослый.
— Ты за старшего, — сказал ему Никита, положив руку на плечо. — Береги мать и сестру.
— Берегу, — ответил Петенька твёрдо.
Никита поцеловал Марию в последний раз, отступил на шаг, повернулся и пошёл. Не оглядываясь. Широким, твёрдым шагом, каким ходил когда-то по току, по полям, по правлению. За ним, на крыльце, остались его семья, его дом, его жизнь. А впереди была дорога — пыльная, долгая, на запад.
Мария стояла, прижав к себе Веру, и смотрела ему вслед, пока фигура не растаяла в утреннем тумане. Петенька стоял рядом, положив руку на материнскую, и чувствовал, как она дрожит.
— Мам, — сказал он тихо. — Он вернётся.
— Вернётся, — ответила Мария, вытирая слёзы. — Должен вернуться.
Из-за реки доносился далёкий гул — там, на станции, уже грузили эшелоны. И над Сосновкой, над полями, над лесами, начиналось то время, которое потом назовут суровым, страшным, но которое они должны были пережить — ради тех, кто ушёл, и ради тех, кто остался.
Отдельно благодарю всех, кто поддерживает канал, спасибо Вам большое!
Рекомендую вам почитать также рассказ: