В штабе Южной группы войск в Кантоне её знали как Марию Чубареву, скромную переводчицу при советских военных советниках.
Китайские офицеры, обучавшиеся в академии Вампу, принимали её за секретаршу Блюхера и не стеснялись болтать при ней лишнего. Они не знали, что эта русская женщина с золотистыми волосами является начальником штаба всей Южной группы, кадровым разведчиком и будущим комдивом Красной армии.
Но до Кантона и Блюхера была совсем другая жизнь, и начиналась она далеко от субтропического Южного Китая.
При рождении её звали Марьям Файвелевна Гец, и родилась она в 1897 году в Вильно, где отец её, коллежский советник, надзирал за еврейскими школами всей губернии.
Человек учёный, окончивший Дерптский университет, он, надо думать, видел дочь за учительской кафедрой, и Мирра какое-то время действительно учительствовала, а после подрабатывала корректором.
Но грянул семнадцатый год, и жизнь тихой барышни из Вильно полетела кувырком.
Той же осенью Мирра очутилась в Москве, пристроилась корректором в «Правду», а в январе восемнадцатого взяла партбилет и записалась в Красную армию.
Вот и судите сами, читатель, какая метаморфоза: ещё вчера девица вычитывала гранки, а через считаные месяцы гнала пулемётную роту в атаку где-то под Киевом, в окопной каше с петлюровцами.
А дальше пошло ещё круче.
Политкомиссар в 44-й стрелковой, бои с поляками и деникинцами через день, потом санитарное управление Будённовской Конной, а к зиме двадцатого года эта двадцатитрёхлетняя женщина уже управляла делами Реввоенсовета целого Северо-Кавказского округа.
Вишнякова-Акимова, встретившая Сахновскую (Гец) позже, в Кантоне, записала со слов однополчан деталь, от которой, признаться, и меня передёрнуло.
На фронте Мирра сама рвала себе больные зубы, потому что к врачу было не добраться, а терпеть она не умела. Вот такая была барышня из Вильно.
В марте двадцать первого года Мирра оказалась на X съезде партии, когда триста делегатов (она в их числе) отправились прямиком из зала заседаний на штурм мятежного Кронштадта.
Шли по льду Финского залива, под огнём крепостной артиллерии. Лёд проваливался, люди тонули, а Тухачевский торопил, надо было отрапортовать съезду о победе.
Мирра прошла этот ледяной ад в качестве уполномоченной при 7-й армии и получила за Кронштадт орден Красного Знамени (что по тем временам было наградой почище иного генеральского чина).
Я полагаю, в тот момент в армии мало кто из мужчин мог похвастаться подобным послужным списком к двадцати трём годам.
А дальше случилось и вовсе невиданное. В октябре двадцать первого Мирру приняли на восточное отделение Военной академии РККА, выросшей из старой Академии Генштаба.
Женщин среди слушателей до неё не водилось, и после не появится. Вишнякова-Акимова запомнила её с папиросой в зубах, низким голосом и широким мужским шагом, а ещё с вечным раздражением от необходимости надевать платье.
Но стоило взглянуть на неё в упор, и становилось ясно, почему китайские курсанты в аудиториях Вампу провожали её глазами, потому что золотистые вьющиеся волосы и тонкие черты совершенно не вязались с командирскими замашками.
В академии Мирра встретила Рафаила Сахновского, будущего мужа; оба прошли 44-ю дивизию ещё на Гражданской, а теперь сидели бок о бок на лекциях по восточной стратегии.
Поженились в двадцать третьем, и год спустя, с дипломами в чемоданах, отбыли в Китай по линии Разведупра.
Здесь-то и началось то, с чего я начал сегодняшний рассказ.
В Кантоне Сахновская числилась Марией Чубаревой и на бумаге значилась при штабе Блюхера.
На деле она руководила штабом всей Южнокитайской группы, параллельно читала лекции в академии Вампу (где начальствовал Чан Кайши, а политическую работу вёл молодой Чжоу Эньлай) и между делом выстроила собственную агентурную паутину.
Вишнякова-Акимова вспоминала, как коллеги посмеивались над Сахновской, когда та, уже на последних неделях перед родами, выходила к доске перед китайскими слушателями Вампу, а курсанты и бровью не вели, полагая, видимо, что у советских женщин так принято.
Вот вам и картина, читатель. Женщина на девятом месяце объясняет будущим китайским офицерам тактику уличного боя, а те кивают и конспектируют, потому что в Советском Союзе, надо полагать, так положено?
О детях Сахновской та же Вишнякова-Акимова обронила короткую, но горькую фразу, что мать она была нежная, да только нежность свою выказать ей было решительно некогда.
Дочь Елена, появившаяся в Китае в двадцать четвёртом, не дожила до одиннадцати лет, и причину ухода ни один из известных источников не называет. Сын Павел переживёт обоих родителей, но сиротой станет в десять лет.
Летом двадцать шестого Сахновские вернулись в Москву, и тут обоих подстерегло то, от чего не спасают ни ордена, ни разведывательный опыт, а именно собственные политические убеждения.
Мирра с мужем примкнули к оппозиции Троцкого и Зиновьева, и партия взялась за них всерьёз. Ревизоры, прочёсывавшие Разведуправление и потребовали убрать.
Формулировка, которую вписали в протокол, была короткой и окончательной, троцкистка, от своих взглядов не отреклась даже после XV съезда.
В двадцать седьмом Мирру выбросили из партии, через год арестовали, а в первых числах двадцать девятого отправили этапом за Урал на три года ссылки.
И вот, читатель, женщина с боевым орденом, с генштабовским дипломом, два года державшая в руках штаб Блюхера в Южном Китае, эта женщина стоит у токарного станка на московском АМО и обтачивает заготовки, а после проверяет бараки строителей Кузнецка.
И вдруг в декабре двадцать девятого, через год после ареста, решение отменили, а Сахновскую восстановили в партии.
Почему, неизвестно (документов не сохранилось).
Её вернули в Разведуправление, и уже к тридцатому году ей присвоили ранг, равный генерал-майорскому (а когда в тридцать пятом ввели персональные звания, она стала комдивом и формально).
Единственная женщина с генеральским рангом во всей советской военной разведке, и ни до неё, ни после такого не случалось.
С тридцать второго по тридцать четвёртый Сахновская руководила в Разведупре особым отделом, который готовил партизан и диверсантов на случай большой войны, а заодно натаскивал военные кадры для Коминтерна.
Илья Старинов, которого югославы потом окрестят «богом диверсий», работал тогда у неё в подчинении и запомнил начальницу накрепко. Старинов, человек скупой на комплименты, позднее напишет о ней:
опытная, энергичная, мужественная женщина, награждённая в числе первых орденом Красного Знамени.
Но партия ценила иные качества. Осенью тридцать третьего Сахновскую вытащили на комиссию по чистке, потому что требовалось объяснить, как она относится к тому, что бывший муж Рафаил отбывает срок на дальневосточной стройке как троцкист. Собственно, объяснений от неё не ждали, ждали одного слова.
— Тебе самой ясно, что порвать нужно? - спросил в лоб Шафранский, председательствовавший на комиссии.
Мирра молчала несколько секунд, потом кивнула.
— Ясно.
И, не дожидаясь ответа, встала, расплакалась и вышла из комнаты.
Она оформила развод, как от неё требовали, и комиссия сочла её «проверенной». Мужа это не спасло, Рафаил Сахновский не пережил тридцать седьмой, не спасло и её саму.
После тридцать четвёртого карьера Сахновской пошла вниз. Её убрали подальше от Москвы, назначив начальником санатория «Кичкинэ» под Симферополем, числившегося при Киевском военном округе. По некоторым данным, санаторий служил прикрытием для разведывательно-диверсионной школы, но даже если так, комдив во главе санатория — вот и думайте, читатель, что это значило в тогдашней системе координат. Это значило одно: ждали подходящего момента.
Пятнадцатого апреля тридцать седьмого за Сахновской пришли, как приходили тогда за сотнями тысяч, на рассвете, без долгих объяснений.
Тридцать первого июля Военная коллегия потратила на её дело столько времени, сколько уходит на чтение одной страницы (контрреволюционная террористическая организация, формула, которую в тридцать седьмом печатали типографским способом, вписывая от руки только имя обвиняемого).
Приговор привели в исполнение в тот же вечер, тело увезли в крематорий на Донском и сожгли, а пепел высыпали в общий ров, где он смешался с прахом тысяч других, безымянных и неоплаканных.
Реабилитировали Сахновскую только в пятьдесят девятом, через двадцать два года после вынесения приговора.
А теперь позвольте закончить вот чем...
Партизаны и диверсанты, которых Мирра Сахновская готовила в своём спецотделе Разведупра в тридцать втором - тридцать четвёртом, понадобились стране летом сорок первого, когда немцы дошли до Смоленска и Киева.
Старинов, её бывший подчинённый, прошёл всю войну, взрывал мосты и эшелоны от Харькова до Карпат и дожил до ста лет, а вот ту, что учила его ремеслу, уничтожили за четыре года до войны, и заодно разгромили всю систему партизанской подготовки, которую она по кирпичику выстраивала.
Потом, в сорок первом, создавали заново, второпях, с нуля, положив на это лишние тысячи жизней.