Начало здесь. Проснувшись, Алан вспомнил вчерашние события и сразу подумал о Минни. Как она после побоев? Но его жена уже встала и занималась хозяйством. Джонсон вздохнул с облегчением, он боялся, что избил ее слишком сильно. Если у него и были другие планы, то боль в яичке заставила прядильщика после завтрака направиться к врачу. По дороге он не мог перестать думать о жене. Она периодически держалась за голову, а особенно странно выглядели ее глаза - один из зрачков был шире второго. В глаз он точно вчера ее не бил, почему же так? Ладно, главное, что она может встать и даже что-то делать. Если бы ей было действительно плохо, она бы лежала в кровати, наверняка без сознания.
Алан и Генри
Не только из-за позора Алан откладывал визит к доктору. Все эти годы он наблюдался у своего друга Генри Смита, который принимал его в свой выходной и брал чисто символическую плату. Ну как в босоногом детстве, так и сейчас Джонсон не мог справиться с чувством зависти к Генри. Ведь у него как в детстве, так и сейчас, жизнь была очень лёгкой. В то время как Алан с 5 лет начал работать трубочистом, Генри наслаждался беззаботным детством. А он часто было нечего поесть, тогда как маленький Смит не знала таких проблемах. Его отец добровольно вызвался быть социальным инспектором по защите бедных. В его обязанности входило собирать опять особый налог на помощь беднякам, но как рассказывал своему другу Генри, по разговорам родителей он понимал, что часть налога оседала у них в кармане. Но это было лишь маленькая часть дохода. В числе бедных, которые отец Генри должен был защищать, были дети из приходского приюта. Не тратить на них собранные деньги, а наоборот зарабатывать, старший Смит с раннего возраста отдавал их в подмастерья или на другую работу. Одним из таких детей и был Алан Джонсон. Поэтому Алан и было дозволено дружить с Генри. Его отец просто не мог запретить сыну общаться со своим подопечным. У других сирот отношения с младшим Смитом не сложились, слишком велика была разница в их образе жизни.
Но Алан прибился к семье Смитов сначала с корыстными целями, ведь у них можно было поесть и помыться, а иногда и переночевать хороших условиях, если у Генри получалось уговорить родителей. А потом он действительно долгие годы был лучшим другом младшего Смита. Их пути-дорожки разошлись, когда Генри начал изучать медицину, а Алан уже работал на фабрике, ведь в качестве трубочиста он уже не годился, так как банально не пролезал в трубу. Первые годы его это очень печалило, смотря на тяжёлую работу, трубочист заканчивал свои обязанности не позже трех часов дня, а после этого они с Генри предавались мальчишеским забавам. На фабрике приходилось работать с утра до ночи шесть дней в неделю. Первый год они ещё виделись каждый выходной Алана, но постепенно это общение сошло на нет.
Сейчас Генри Смит принимал больных в определённые часы, а к особо богатым ездил и на дом. Один день в неделю он занимался благотворительностью и консультировал бедных абсолютно бесплатно. Жаль только, что это происходило в будний день, когда большинство бедняков были заняты тяжёлыми работами и отлучиться не могли под страхом больших штрафов. И только одному Алану можно было потревожить врача в воскресенье, чем он в этот раз и воспользовался.
НЕфранцузская болезнь
Смущаясь, Алан продемонстрировал другу детства больное место, стараясь как можно небрежнее заявить, что неудачно сходил к девке. Но Генри его не слушал и, нахмурившись, ощупывал и рассматривал язву и подробно расспрашивал, как всё это началось и развивалось. Джонсону не понравилось выражение его лица, и он прямо спросил
- Мне теперь нужно лечиться ртутью, да?
-Нет. Ртутью это не лечится. Только операция. Ты же трубочистом работал, да? Долго?
- Да, 10 лет. Ну это когда было! Да и причём тут это? Французскую болезнь разве оперируют?
Генри наконец взглянул ему в глаза и ответил
-Это не французская болезнь. Это опухоль. Рак трубочиста.
- что? Как опухоль? Разве это не венерическое?
- нет. Разве ты не слышал про “сажевые бородавки”?
- да, что-то такое слышал, Мой первый хозяин, у которого я начинал учеником трубочиста, умер от этого. Но я тогда особо не вникал, мне сколько лет-то было.
- Вот это и есть сажевая бородавка, как её называют трубочисты. Это рак. Рак яичка. И лечение только одно - операция. Нужно удалять яичко.
- что? Нет! Ещё чего!
- другого выхода нет. Иначе ты умрёшь.
- Я не хочу быть евнухом!
- ты не будешь евнухом, Алан, я удалю только одно яичко, второе у тебя останется. Если этого не сделать, долго ты не проживёшь. И поверь, смерть очень мучительная, я такое видел у тех, кому даже операция не помогла.
- что, может ещё и не помочь?
- Я не бог, чтобы исцелять все болезни. Делаю что могу. Но у меня в практике неоднократно были случаи, когда после удаления одного яичка, через несколько лет пациент возвращался с опухолей уже во втором. И удаление второго помогало не всем.
- Да откуда же у тебя было столько пациентов с этой болезнью?
- Так ты не хуже меня знаешь, сколько мальчиков вроде тебя работал трубочистами.
- Ну это же было в детстве? Почему появилась только сейчас?
- так много лет занимает развитие болезни. Мы ещё не так много знаем про опухоли, как хотелось бы. Счастье ещё, что хотя бы операции многих спасают.
- даже не представляю, сколько может стоит такая операция! И где на неё берут деньги бывшие трубочисты? Они все, кроме меня, разбогатели что ли?
- нет. Я не встретил ещё ни одного богатого бывшего трубочиста. Но я их всех оперирую бесплатно. И другие доктора уже знают и ко мне посылают.
- Зачем ты это делаешь?
- странный вопрос от тебя. В память о нашей дружбе, конечно. Каждый раз, встречая такого больного я думал о тебе и надеялся, что тебя минует эта беда.
- увы. Не миновала.
- Мне очень жаль. Я прооперирую тебя немедленно, на следующей неделе. Сделаю всё что смогу. Ты ещё поживёшь, не беспокойся.
Дорога домой
Алан шёл домой, не замечая дороги. Мысли путались и быстро меняли друг друга. Сначала он не мог до конца поверить, что у него рак. Как это может быть? Да ещё в таком месте? Почему это именно у бывших трубочистов? Откуда оно берётся? Как теперь с этим жить? Жить… Генри сказал, что прооперирует его, и шанс на выживание есть. Но какой кошмар делать такую операцию! Это ведь не получится скрыть! Все узнают о таком позоре! Придётся сообщить на работу. Работа! Как быть с ней? Сколько времени из-за этого он не сможет работать? На что тогда жить? Чем платить за комнату? На зарплату Минни эту комнату не оплатить. Минни! Как она отреагирует на такую новость? Скоро она останется вдовой или женой кастрата. Ну, наполовину кастрата. Хотя, Генри говорил, что некоторым приходилось через несколько лет удалять и второе яйцо. И как же сообщить об этом Минни, если она всё ещё так хочет ребёнка? Внезапно Алан останавливается. Минни не изменяла ему! Это ведь не венерическое! Он зря её обвинял! Зря её избил. Надо было сначала показаться врачу. Джонсон медленно идёт дальше. Конечно, ужасно ошибся, но что можно было подумать, когда чешется и болит в таком месте? На фабрике столько разговоров ходило про французскую болезнь и последствия её лечения, что он и подумать не мог о чём-то другом. Должен был подумать. Если бы он общался с другими бывшими трубочистами, он бы знал про сажевую бородавку. И ведь слышал про это ещё в детстве, но тогда внимание не обратил. И вот теперь у него… Что теперь будет? Как теперь разговаривать с Минни? Остаётся надеяться только на то, что её больше всего будет волновать угроза жизни её мужа и необходимость операции, а всё остальное отойдёт на второй план.
Минни
Зайдя в комнату, Алан увидел, что мини лежит в кровати, отвернувшись к стене. Обычно у неё не было возможности прилечь в воскресенье, но видимо она чувствовала себя слишком плохо. Джонсон снова ощутил чувство вины, но ведь всё равно нужно ей сказать. Он садится рядом на кровати, но Минни не реагирует. Странно. Она всегда так чутко спит. Алан кладёт ей руку на плечо и легонько трясёт. Минни переворачивается с бока на спину, но её глаза с одним расширенным зрачком невидяще смотрят в потолок. Алан трясёт её ещё раз прежде, чем понимает, что она мертва. Джонсон вскакивает, чтобы позвать на помощь, но успевает сообразить, что его жена уже закоченела, и вернуть её в жизни не сможет ни один врач. Он садится обратно, гладя её по волосам. Не может быть. Ведь всё было в порядке, когда он уходил. Она вроде собиралась стирать. Немного посидев рядом с телом и придя в себя, Джонсон понимает, что не было все в порядке. Мини стонала всю ночь. Утром её походка была немного шаткой, не говоря уже про этот странный зрачок. Было заметно, что у неё болит голова. Если бы он был дома, возможно, успел бы её спасти. Или не успел бы? Как она могла умереть за такое короткое время? Не так уж долго он ходил. Да, конечно, ходит он теперь медленно, ну и само время приёма у Генри, но не настолько же? Минни ещё тёплая, но тело уже затвердевает. Может, все-таки стоит кого-то позвать? Только что теперь это даст? Просто констатировать факт смерти? Тут Алан вскакивает и стонет от боли между ног от резкого движения. Смерти! Не просто смерти, а убийства! Это он убил свою жену! Это из-за его побоев она умерла! Если бы он вчера остановился до того, как она ударилась головой, сейчас всё было бы в порядке. Минни была бы жива. А теперь её нет. А он убийца. И если к избиению мужем жены все относились нормально, то убийство – это совсем другое. Теперь Джонсона ждёт смертная казнь через повешение.
Оставшиеся до неё время его будут держать на хлебе и воде. Что теперь делать? Ему ничем себя не оправдать. Теоретически он мог бы попробовать развестись из-за измены жены. Но не убить. Да и измены никакой не был. Может быть, его помилуют из-за его болезни? Но это очень сомнительно, да и не факт, что Генри захочет выступать свидетелем в таком деле. Его друг детства стал убийцей. Не такого Алана он помнил. И не такого Алана он хочет лечить. Да уж теперь какая разница. Теперь Джонсону больше операция не нужна. Болезнь его не убьёт. Это сделает виселица. Может быть, он ещё успеет убежать? Ведь никто не знает, что произошло. Можно дождаться ночи и в темноте улизнуть. Вот только бежать он не может. Он теперь еле ходит. Далеко ему не уйти даже за ночь. Его очень быстро поймают.
Что делать?
Алан медленно прошёлся по комнате. Хотелось лечь, но лежать рядом с трупом было выше его сил. Какая несправедливость, что Минни умерла вот так раньше него. И по такой глупой причине! Из-за измены, которой не было! Как он мог так о ней подумать? Как мог так сорваться? Почему все мужья бьют своих жён, но ни у кого это не заканчивается так трагично? Почему именно у их семьи такой конец? Это действительно конец, Минни уже мертва, а он сам всё равно что труп. Скоро его жизни прервет виселица, а до этого он будет мучиться от боли и зуда, ведь операции теперь не будет, а значит ему будет только хуже. Стоит ли в таком случае тянуть время? Ничего хорошего его уже не ждёт. Остаётся только закончить всё скорее. В конце концов, это даже справедливо. Он виноват. И в смерти Минни. И в своей болезни. Конечно, он не по своей воле стал бы трубочистом, но мог по крайней мере уйти оттуда пораньше, и сейчас бы ничего этого не было. Ведь другой работы не было только для самых маленьких, а с 10 лет любой мальчишка мог устроиться. И ведь слышал о причине смерти своего первого хозяина трубочиста. Мог бы уже тогда всё понять и вовремя сбежать. А теперь всё кончено.
Алан посмотрел в крошечное окошко в комнате. На улице было ещё светло. Нет, он не может сейчас пойти и утопиться. Там полно народу. С тех пор, как за спасение утопленников начали платить, желающих вытащить и вернуть их к жизни стало очень много. Джонсон неоднократно слышал, как на фабрике обсуждали планы по получению этих двух дней. Один изображал утопленника, а второй спасителя. Деньги делили пополам. Многим удалось подзаработать так. Нет, он не будет так рисковать. А другие способы казались ненадёжными.
До ночи Алан просидел, прижимая к себе тело жены. У неё на голове он нащупал большую шишку, которая была теплее, чем остальное тело. К ночи Минни остыла окончательно. Джонсон дождался, пока все соседи лягут спать перед утром рабочего дня и вышел на улицу. В течение дня пару раз к ним стучались друзья, но Джонсон через закрытую дверь говорил, что они отдыхают и просил не беспокоить. Конечно, такое было нетипично для них, но вроде никто ничего не заподозрил, по крайней мере, повторно к ним никто не приходил.
По тёмным улицам Алан дошёл до реки. Как назло, и по улицам, и по набережной прогуливались люди. Им всем не на работу завтра что ли? Или так рассчитывают получить деньги за утопленника? Ему пришлось долго идти до абсолютно безлюдного места. Ведь если течение отнесёт людям, то могут и откачать. Хотелось спрыгнуть с моста, но там могут и всю ночь гулять компании. По пути удалось собрать несколько камней, а как можно больше одежды он натянул на себя ещё дома. Вид у него был ещё тот, но в темноте было незаметно, да никто и не рассматривал. Разложив камни по карманам, Алан оглянулся в последний раз. Не хотелось бы очнуться в аптеке, утопленников откачивали именно там. Но всё было тихо, и Алан медленно вошёл в холодную воду.