Он дежурил. Стрелки часов ползли к одиннадцати. На экране телевизора в дежурке вот-вот должна была начаться «Утренняя почта» — главная отдушина советского воскресного утра. Анонс обещал зарубежных звёзд.
Именно в этот момент сработал сигнал тревоги.
Старший лейтенант Василий Цымбал влез в кабину Су-27 с таким выражением лица, с каким нормальные люди идут к зубному. Там, над серым Баренцевым морем, уже висел норвежский Р-3В «Орион» — и, судя по всему, никуда улетать не собирался.
Это был сентябрь 1987 года. Холодная война дышала в обе стороны с одинаковым упорством.
«Орион» — машина на редкость терпеливая. Четыре турбовинтовых двигателя, автономность до 12 часов, аппаратура для обнаружения подводных лодок. Норвежцы работали: сбрасывали в воду гидроакустические буи прямо над маршрутами советских атомных субмарин. Буи погружались, слушали, передавали данные. Тихо, методично, профессионально.
Маршрут советских подлодок Северного флота — это был не просто военный секрет. Это была вся логика ядерного сдерживания. Знаешь, где субмарина выходит на боевое дежурство, — знаешь, как её уничтожить в первые минуты войны. НАТО это понимало. СССР это понимал.
Цымбал это тоже понимал. Но сначала он попробовал обойтись малым.
Несколько ложных заходов. Пролёты на опасно малом расстоянии. Демонстрация ракет — мол, смотрите, чем я оснащён. Норвежский экипаж смотрел, фотографировал и продолжал работать. Для них Су-27 был любопытной новинкой — этот самолёт на Западе тогда видели редко.
Простые методы не работали.
Тогда Цымбал зашёл снизу — буквально. Его «сушка» встала прямо под люком, через который «Орион» сбрасывал буи. Загородила весь обзор. Норвежцы оказались в ловушке собственной миссии: прибор смотрит вниз, а внизу — советский истребитель.
«Орион» начал сбрасывать скорость. Выпустил шасси — в надежде, что реактивный Су-27 не сможет держать такой черепаший темп и уйдёт вперёд.
Вот тут норвежцы совершили ошибку, которую могли бы и не совершать.
На Западе тогда ещё не знали, насколько хорошо Су-27 держится на малых скоростях. Это был один из главных конструктивных козырей советского самолёта — аэродинамика, позволявшая висеть там, где другие истребители уже сваливались в штопор. Цымбал выпустил тормозной щиток и спокойно остался там, где и был.
«Орион» продолжал замедляться. В какой-то момент норвежский пилот решил развернуться. При этом развороте лопасть винта одного из двигателей зацепила правый киль Су-27. Обломок лопасти отлетел назад и пробил фюзеляж самого «Ориона».
Два самолёта столкнулись над нейтральными водами Баренцева моря. Оба остались в воздухе.
На «Орионе» возникла разгерметизация. Сильная вибрация вынудила экипаж отключить двигатель. Норвежцы взяли курс на свою базу — с одним выключенным двигателем из четырёх и пробоиной в фюзеляже.
Цымбал их проводил. Догнал, пристроился сверху — и слил остатки керосина прямо на норвежский самолёт. Зачем? Этого он сам никогда внятно не объяснял.
Потом развернулся и пошёл домой. «Утренняя почта» к тому времени, конечно, уже заканчивалась.
Аэродром Килпъярв под Мурманском встретил его тишиной. Техник обошёл машину — и нашёл: сбита «пилотка» радиоантенны, три зазубрины на правом киле. Цымбал объяснил, что тряхнуло при манёврах. Записали в журнал. Устранили.
День закончился. Все были довольны.
Буря пришла ближе к ночи.
Норвежские пилоты садились на аэродром под эскортом двух F-16 — те вышли встречать повреждённый самолёт. Доклад лёг на стол командованию. Советскому послу в Осло вручили ноту протеста. Из Осло — в МИД. Из МИДа — министру обороны СССР. Из Москвы — командующему армией в Архангельске. Из Архангельска — прямо в полк.
На следующий день в Килпъярв прилетели сразу две комиссии.
Цымбал держался. Говорил: всё было в рамках правил. Может, птица. Он же не виноват, что норвежцы так странно манёврируют.
Но в Норвегии уже появились фотографии. Экипаж «Ориона» снимал весь перехват — и снял хорошо. На снимках был виден бортовой номер «36 красный» и лицо лётчика в кабине. Британский авиационный еженедельник Flight International опубликовал эти фотографии. Советская пресса молчала — но зато весь западный мир смотрел на лицо «главного воздушного хулигана СССР».
Отпираться стало невозможно.
СССР официально принёс извинения за инцидент. Но в официальном докладе комиссии чёрным по белому было написано: виноваты оба пилота. Норвежский командир «Ориона» Ян Сальвесен никакого наказания не понёс.
Цымбала перевели в 562-й истребительный авиационный полк — в Крымск Краснодарского края. Подальше от границ с повышенной активностью. Перед тем как снова допустить к полётам, долго гоняли по нормативам и наставлениям. Сослуживцы нарисовали на его самолёте маленький силуэт «Ориона» — в память о том дне.
Это не случайность. Это стиль.
Василий Цымбал был таким не только над Баренцевым морем. Ещё на Дальнем Востоке, когда японский сторожевик зашёл в советские воды, именно его Су-27 оказался дежурным. Форсаж на бреющем — и реактивная струя сдула с палубы вертолёт. Это тоже не было в инструкции.
В советской военной авиации существовала особая порода лётчиков. Те, кто понимал технику лучше, чем любой учебник. Кто находил решения там, где устав говорил «не предусмотрено». Цымбал был из этой породы.
Над Баренцевым морем в сентябре 1987-го он сделал то, что потом разобрали в учебниках: показал, что Су-27 способен держаться на малых скоростях, о которых противник даже не догадывался. Это был не хулиганский трюк — это была демонстрация возможностей самолёта, которую ни один авиасалон тогда бы не устроил.
Знали ли об этом норвежцы? Почти наверняка да — после того, как получили свои повреждения.
Василий Цымбал прожил ещё тринадцать лет после того воскресенья. Продолжал летать. Дослужился до майора.
27 марта 2000 года на реке Неберджай под Крымском началось наводнение. Цымбал был там — не в небе, а на земле. На рыбалке. Стихия, которую он не мог ни обогнать, ни перехитрить.
Ему было 40 лет.
На борту его Су-27 когда-то был нарисован маленький силуэт «Ориона». Крошечный значок большого события. Напоминание о том воскресном утре, когда дежурный лётчик с раздражением оторвался от телевизора — и невольно создал один из самых обсуждаемых воздушных инцидентов эпохи холодной войны.
«Утренняя почта» выходила по воскресеньям в 11 утра. Норвежцы выбрали не тот день.