Акт об отключении газа Андрей заполнял прямо на кухонном столе, рядом с тарелкой с недоеденной кашей. Старуха стояла у окна и смотрела на улицу. Спиной к нему.
— Нина Васильевна, вы понимаете, что я должен это сделать? Шланг в трёх местах надорван, горелка травит. Это пожар.
Она не повернулась.
— Понимаю, — сказала она негромко. — Сынок, ты понимаешь, что у меня батарей нет? Вот этим и топлюсь.
Андрей положил ручку.
Ему было тридцать четыре года, он работал в горгазе восемь лет, и за эти восемь лет научился одному: в бумаге написано — делай. Не написано — не делай. Это единственное, что держало его на плаву, когда всё вокруг рассыпалось.
За окном был январь. Не тот красивый январь с открыток — настоящий, серый, с ветром вдоль Садовой, который забирается под куртку даже на ходу.
Он посмотрел на плиту. Советский «Дарьял», выпуск не позднее восемьдесят шестого. Шланг армированный, но лопнул по краю, у хомута. Горелка — да, травит, это он почувствовал, как только вошёл.
Акт на столе. Ручка рядом.
— Где у вас ближайшая родня?
— В Перми, — сказала она. — Невестка.
— А дети?
— Сын. Он с ней, в Перми.
Андрей встал, подошёл к окну. Нина Васильевна оказалась маленькой, почти до его плеча. На ней был халат в мелкий цветочек, тапки с помпонами — один помпон потёрт до нитки, второй целый.
— Вы один живёте?
— Кошка вот, — сказала она. Под батареей — холодной, мёртвой батареей — лежал рыжий кот и смотрел на Андрея спокойно, как будто уже всё решил.
Андрей вернулся к столу. Взял ручку. Поставил дату. Вписал адрес.
Потом положил ручку снова.
В машине он позвонил Серёге — напарнику, который год назад ушёл в частный сервис.
— Серый, у тебя есть шланг газовый метра полтора, армированный?
— Зачем тебе?
— Есть или нет?
— Есть. Новый, немецкий. Восемьсот рублей.
Андрей поморщился. Восемьсот рублей — это почти четверть того, что он брал с Наташей на продукты до конца месяца. Алименты он платил аккуратно, с этим не шутил, и оставалось то, что оставалось.
— Ладно. И горелку смотри там, если есть под «Дарьял».
— Ты с ума сошёл? Там плита, которой сорок лет.
— Она одна живёт. Газ — единственное отопление.
В трубке помолчали.
— Андрюх, ты же акт написал?
— Нет ещё.
— Ну ты дурак, — сказал Серёга без злобы. — Ладно, приезжай.
Он вернулся через два часа. Нина Васильевна открыла дверь не сразу — видимо, не ожидала.
— Это опять я, — сказал Андрей. — Можно?
Она отступила. На кухне пахло так же: старым деревом, кошкой и чуть-чуть газом. Он прошёл к плите, лёг на спину прямо на кухонный пол — она постелила газету, он отодвинул, — и начал работать.
Нина Васильевна стояла в дверях.
— Ты зачем вернулся? — спросила она через минуту.
— Шланг поменяю. Горелку посмотрю.
— Это сколько стоит?
— Ничего.
Молчание.
— Тебя же накажут.
Андрей пожал плечами, насколько можно пожать плечами, лёжа под плитой.
— Меня за акт накажут, если пожар будет. А пожара не будет.
Это была неправда. Вернее, правда только наполовину. Акт он всё равно должен был оформить — как дефект устранён, требовалось написать отдельно, и бумаги потом не сойдутся, и Михалыч на планёрке спросит. Но он не думал об этом сейчас. Он думал о горелке.
Горелка оказалась живой, только забитой. Он прочистил, поставил на место. Шланг заменил — новый лёг хорошо, хомуты сели плотно.
Он встал с пола, включил горелку. Огонь пошёл ровный, синий, без желтизны.
Нина Васильевна смотрела на огонь.
— Хочешь чаю? — спросила она.
— Некогда.
Он начал собирать инструмент. Она пошла к шкафчику, достала банку — дешёвое печенье в сахаре, такое делают в маленьких пекарнях и продают по девяносто рублей.
— Возьми, — сказала она. — Детям.
Он хотел отказаться. Потом взял.
— У вас есть номер сына?
— Есть.
— Позвоните ему. Скажите, что надо ставить электрический конвектор. Один хотя бы. Это не дорого, рублей пять тысяч. Это важно.
Нина Васильевна посмотрела на него долго.
— Он не позвонит сам никогда?
Андрей застегнул сумку.
— Позвоните вы. Просто скажите: мне холодно. Три слова.
Она кивнула. Может быть.
На следующее утро Михалыч вызвал его в восемь пятнадцать.
— Объясняй, — сказал он и бросил на стол распечатку. — Адрес Суворова, сорок два. Что за выезд в четырнадцать сорок? В журнале — плановая. А там переклейка шланга и чистка горелки. Это не плановая, это внеплановая. Кто платил?
— Никто, — сказал Андрей.
Михалыч смотрел на него с тем выражением, которое Андрей знал хорошо: не злость, а что-то вроде усталой жалости.
— Ты понимаешь, что я сейчас должен написать тебе выговор? За использование материалов без документального основания?
— Понимаю.
— Шланг откуда?
— Свой.
Михалыч закрыл папку.
— Она тебе родственница?
— Нет.
— Тогда ты идиот.
Андрей промолчал. Михалыч встал, подошёл к окну. На улице было серо, минус восемь, дворник чистил дорожку у крыльца.
— Восемь лет работаешь, — сказал Михалыч. — Ни одного взыскания. Ни одного.
— Михалыч, там горелка травила и шланг лопнул. Она одна живёт, ей семьдесят девять. Батарей нет. Я должен был уйти?
Молчание.
— Бумагу подпишешь, — сказал наконец Михалыч. — Внеплановый выезд, устранение аварийной ситуации. Шланг спишем как расходник. Горелка — ремонт на объекте. Я придумаю. Но если ты ещё раз придёшь ко мне с такой историей — я не смогу ничего сделать. Понял?
Андрей понял.
Через два дня он проезжал мимо Суворова, сорок два по другому вызову. Остановился на минуту — просто так, не выходя из машины.
В окне второго этажа горел свет. Он не знал, её ли это окно, скорее всего нет, дом большой. Но свет горел, и ему этого было достаточно.
Он подумал о сыне в Перми. О невестке. О том, что иногда люди не звонят не потому, что не любят, а потому, что не умеют начать разговор, который давно надо было начать. Он и сам такой. С отцом не разговаривал три года, потом тот умер, и Андрей так и не успел сказать то, что собирался.
Три слова. Мне холодно. Это не так много.
Он завёл машину и поехал по следующему адресу. В бардачке лежало печенье в сахаре, которое он так и не съел. Он отдаст дочери в среду, когда приедет с алиментами. Она любит такое — дешёвое, в сахаре, из маленьких пекарен.
Горелка горела.
Он ехал дальше.