Предыдущая часть:
Екатерина замерла, прижимая к груди стопку постельного белья, которую собиралась бросить в чемодан. Бежать было поздно. Михаил вошёл в квартиру тяжело, по-стариковски шаркая ногами, хотя возрастом ещё не вышел в старики. Он был в рабочей куртке, пахнущей мазутом и морозом, и выглядел так, будто не спал не одну ночь. Видимо, ушёл со смены раньше обычного — почувствовал неладное, а может, ему позвонила Наталья и сказала, что к ней приходила жена.
Он остановился в дверях спальни, увидел открытый чемодан на кровати, разбросанные вещи, бледное перекошенное лицо жены, и на его лице медленно проступило понимание.
— Ты была у неё, — сказал он глухо, и это был не вопрос, а утверждение, которое не требовало подтверждения.
Екатерина отступила к окну, выставив перед собой руки, словно пытаясь отгородиться от него невидимой стеной.
— Не подходи ко мне, — крикнула она, и голос её сорвался на хрип, которого она сама от себя не ожидала. — Я всё знаю, Наталья мне всё рассказала. Ты загубил её отца в две тысячи четвёртом. Ты откупаешься от тюрьмы все эти годы. Это правда?
Михаил не стал спорить, не стал оправдываться и даже не повысил голоса. Он просто закрыл глаза и прислонился плечом к дверному косяку, словно у него внезапно кончились силы держаться на ногах.
— Значит, рассказала, — выдохнул он, и в этом выдохе было что-то похожее на облегчение, будто тяжёлый груз, который он тащил на себе десятилетиями, наконец-то свалился. — Ну что ж, давно пора было.
Он прошёл в комнату, осторожно отодвинул ногой чемодан, чтобы не споткнуться, и тяжело опустился на край кровати, положив руки на колени.
— Сядь, Катя, — попросил он устало.
— Я не сяду рядом с убийцей, — выпалила она, но голос её дрогнул, потому что в его глазах она увидела не злость, а такую бездонную, выматывающую тоску, что ей стало не по себе.
— Сядь, — повторил он, и в этот раз в его голосе прорезалась жёсткость, которой она раньше никогда не слышала, так что она от неожиданности опустилась в кресло напротив. — Ты уйдёшь, я тебя не держу. Но сначала ты узнаешь правду. Не ту, которую она тебе рассказала, не сказку для прокурора, а настоящую правду.
Михаил посмотрел на свои руки — большие, иссечённые мелкими шрамами, с чёрными полосками въевшегося машинного масла под ногтями.
— Наталья права в одном: когда на заводе случилась авария в две тысячи четвёртом, тогда действительно погиб человек. Ты помнишь, это был её отец, Сергей Скворцов. Но он погиб не сам по себе, это не было нарушением техники безопасности с его стороны.
— Я знаю, — бросила Екатерина со злостью, стараясь не смотреть на портрет Бориса, который теперь будто прожигал ей спину. — Это ты нажал ту кнопку?
— Нет, — ответил Михаил, и его лицо стало каменным, непроницаемым. Он поднял на неё глаза, и в них отразилось что-то давнее, похороненное много лет назад. — В тот день я стоял у дверей цеха, потому что вышел покурить. А за пультом того пресса стоял не я.
— А кто? — Екатерина нахмурилась, пытаясь уловить ход его мыслей.
— Борис.
В спальне стало так тихо, что она услышала, как на кухне мерно гудит холодильник, и как за окном ветер сметает снег с подоконника.
— Что ты сказал? — прошептала Екатерина, чувствуя, как кровь отливает от лица.
— Твой муж, Борис.
— Не смей! — она вскочила с кресла, и голос её перешёл на визг, которого она сама испугалась. — Не смей марать его память! Борис был святым человеком, он умер пять лет назад, он не может тебе ответить, и ты решил свалить всё на покойника, да? Трус!
— Сядь и слушай, — Михаил не повысил голоса, но в его тоне было столько тяжести, что она осела обратно в кресло, чувствуя, как ноги перестают её слушаться. — Борис был пьян. В тот день у него был день рождения, он притащил коньяк в цех, и мы с Сергеем отказывались, а он уже с утра принял. Сергей полез внутрь станка поправить деталь, крикнул: «Не включай!» А Борис потянулся за бутылкой, локтём навалился на пульт и нажал пуск.
Екатерина замотала головой, зажимая уши ладонями, чтобы не слышать, чтобы это не стало правдой.
— Неправда, неправда, — твердила она, но он продолжал, не обращая внимания.
— Я рванул к рубильнику, пытался обесточить, но не успел. Сергея раздавило мгновенно.
Михаил говорил сухо, отрывисто, словно зачитывал не приговор Борису, а себе самому, слово за словом вытаскивая из памяти то, что он старался похоронить двадцать лет назад.
— А потом Борис валялся у меня в ногах, в лужах крови и масла, рыдал, целовал мне ботинки, умолял не вызывать милицию. Кричал: «Мих, не губи, у меня Катя беременная, если меня посадят, она не выдержит, она ребёнка потеряет».
Екатерину словно ударило током. Беременная. Двадцать лет назад. Да, она была на третьем месяце. Они с Борисом так ждали этого ребёнка, уже купили распашонки, выбрали имя. А через неделю после той аварии у неё случился выкидыш. Врачи сказали: сильный стресс. Она тогда думала, что переволновалась из-за гибели Сергея — коллеги мужа, с которым они вместе работали.
— Я пожалел его, — продолжил Михаил, и голос его стал тише, словно он говорил сам с собой. — И тебя пожалел. Я был молодой, глупый. Борис был моим другом. Я не мог допустить, чтобы отец твоего ребёнка сел в тюрьму. Мы всё подстроили. Я подтвердил версию, что Сергей сам нарушил правила. Я взял грех на душу как свидетель.
— А Борис? — спросила Екатерина, и голос её дрожал, хотя она старалась держаться.
Михаил горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше боли, чем злости.
— А Борис поклялся. Клялся на Библии, что будет содержать вдову Сергея и его дочь до конца своих дней, что пить бросит, что искупит вину. Но он соврал, Катя. Как только дело закрыли, он забыл про свои клятвы. Святой человек Борис сказал мне через месяц: «Сама справится вдова, нечего плодить нищету. И вообще, Мих, молчи, ты теперь соучастник».
Екатерина перевела взгляд на комод, где стоял портрет Бориса. Его улыбка больше не казалась ей доброй. Она показалась ей самодовольной, чужой, лживой.
— И что стало с семьёй Сергея? — спросила она, чувствуя, как внутри всё обрывается.
— Вдова спилась и умерла через год. Наташку забрали в детдом. Борис жил припеваючи пятнадцать лет после этого. Тебя любил, карьеру строил, ни в чём себе не отказывал. Оплатить по счетам пришлось мне. Когда Борис умер от сердечного приступа пять лет назад, появилась выросшая Наталья. Ей кто-то сказал, что в ту смену на участке были мы втроём. Борис мёртв, Сергей мёртв. Остался я. Она решила, что губитель — я.
— Почему ты молчал? — слёзы текли по щекам Екатерины, и она не вытирала их, потому что не могла шевельнуть рукой. — Почему ты все эти годы, уже живя со мной, платил ей и молчал?
Михаил посмотрел на неё с такой нежностью, что у неё внутри что-то дрогнуло, и ответил тихо, почти шёпотом:
— А что бы я сказал? «Катя, твой идеальный первый муж, которого ты ставишь мне в пример, — убийца и трус»? Ты бы мне поверила? Ты так берегла память о нём, так свято верила, что он был святым человеком. Я решил: пусть лучше я буду платить, пусть терпеть её ненависть, но ты не узнаешь правды. Я охранял твой покой, Катя. Может, это и глупо, но я не видел другого выхода.
Екатерина сидела неподвижно, глядя перед собой, но не видя ничего. Мир вокруг неё рухнул в одно мгновение и собрался заново, но уже совсем другим, перевёрнутым с ног на голову. Святой Борис оказался чудовищем, которое сломало жизнь не только ей — из-за того стресса она так и не стала мамой, тот выкидыш болел в ней до сих пор, — но и разрушило жизнь семьи своего друга и сотрудника. А Михаил, простой Михаил, которого она иногда упрекала в мягкотелости и нерешительности, оказался настоящим мужчиной. Он годами нёс на себе чужой крест, защищая её от грязи, которая могла обрушиться на её память.
Она медленно встала, вытерла лицо ладонями, глубоко вздохнула. В её взгляде появилась та самая жёсткость, которая обычно включалась перед сложной годовой проверкой, когда нужно было выверять каждую цифру и не поддаваться эмоциям.
— Где доказательства? — спросила она твёрдо.
Михаил не сразу понял, о чём она говорит, и переспросил растерянно:
— Что?
— Ты педант, Мих. Ты не мог не оставить себе страховку. Журналы смен за две тысячи четвёртый год, технические отчёты, акты.
Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
— В гараже, в старом сейфе. Я хранил их на всякий случай, если Борис вздумает меня подставить.
— Неси, — приказала Екатерина, уже набрасывая на плечи пальто. — И ключи от машины давай.
— Зачем, Катя? Она там не в себе, ты же видела, она меня ненавидит, она…
— Я еду не договариваться, — перебила она мужа, застёгивая пуговицы. — Я еду закрывать этот счёт раз и навсегда.
Михаил ушёл в гараж и вернулся через десять минут с увесистой папкой, перевязанной выцветшей тесёмкой. Екатерина, даже не раскрывая её, положила на заднее сиденье.
Уже через полчаса Михаилов кроссовер, тяжёлый и надёжный, смотрелся чужеродно в разбитом дворе на Литейной. Екатерина заглушила мотор, но выходить не спешила. Она сидела, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев, и смотрела на облупленную дверь подъезда, которую выхватывал из темноты тусклый фонарь. Внутри неё включился тот самый безжалостный механизм, который помогал ей выходить сухой из воды в самых сложных бухгалтерских разбирательствах: эмоции в сторону, только факты и чёткий план.
Она вышла из машины, решительно хлопнув дверью, и шагнула в подъезд, где пахло сыростью, кошачьей мочой и какой-то давней, невыветриваемой безнадёгой.
Дверь квартиры открылась не сразу. Наталья стояла на пороге, пошатываясь, в растянутой майке и трениках. Из глубины коридора тянуло перегаром, смешанным с дешёвым табаком. Увидев Екатерину, она криво усмехнулась:
— О, жена припёрлась. Что, денег принесла? Или просить будешь, чтоб муженька не сажала?
Екатерина молча отодвинула её плечом и вошла в прихожую, даже не думая разуваться. Она прошла на кухню, где на столе среди грязных тарелок и пустых бутылок горела тусклая настольная лампа, и развернулась лицом к вошедшей следом Наталье.
— Сядь, Наталья Сергеевна, — сказала она тоном, от которого у её подчинённых обычно холодели спины. — Разговор есть.
— Ты что, раскомандовалась? — начала было Наталья, но, наткнувшись на ледяной взгляд Екатерины, осеклась и нехотя плюхнулась на табурет, сложив руки на груди.
Продолжение :