Предыдущая часть:
Михаил вышел, когда поток людей уже почти иссяк, — одним из последних. К машине он не пошёл, а, сутулясь, направился к остановке. Автобус, на который он сел, шёл на окраину, в район, который в городе называли Шанхаем — старый посёлок из двухэтажных бараков, поставленных здесь ещё пленными немцами. Место считалось мрачным и неблагополучным, и выбираться туда вечером никому из местных не хотелось.
Сердце забилось часто и тревожно, но Екатерина заставила себя действовать спокойно. Она поймала проезжавшее такси, махнув рукой, и, садясь, бросила водителю:
— За тем автобусом, пожалуйста, только не прижимайтесь слишком близко.
Таксист — пожилой мужчина с усами — понимающе хмыкнул, но вопросов задавать не стал, и всю дорогу они ехали молча.
Постепенно городские огни стали редеть, уступая место редким фонарям. Многоэтажки сменились покосившимися заборами и чёрными, обнажёнными стволами деревьев. Автобус притормозил у облупленного магазина с вывеской «Продукты». Михаил зашёл внутрь, а когда через несколько минут вышел, в свете единственного фонаря Екатерина разглядела в его руках объёмный пакет, из которого торчали батон и пачка молока. Но её внимание привлекло другое: во второй руке он держал что-то яркое, неестественно розовое для этой серой, убогой окраины. Она прищурилась, пытаясь разглядеть, и поняла: мягкая игрушка. Плюшевый заяц с длинными ушами.
Внутри у Екатерины что-то оборвалось — резко, звонко, как струна, лопнувшая под чрезмерным напряжением. До этого момента она ещё цеплялась за мысли о криминале, о долгах, о чём угодно, только не о том, что ей открылось сейчас. Но розовый заяц развеял все сомнения: у него там ребёнок. Другая семья. Та самая «Аэлита».
— Приехали, хозяйка, — сказал таксист, глядя на неё в зеркало заднего вида.
— Постойте минуту, — ответила она пересохшими губами.
Она смотрела, как её муж, её Миша — ещё вчера простоявший всю ночь на кухне, нервно затягиваясь сигаретами, — теперь бодро шагает по сугробам к угловому бараку. Окна на втором этаже светились ровным, уютным светом. Михаил набрал код на двери подъезда — он явно знал его — и исчез в темноте парадной. Через минуту в одном из окон мелькнула тень, и шторы плотно задёрнулись.
Екатерину обожгло желанием выскочить из машины, ворваться следом, устроить скандал, разбить эти уютные окна, но многолетняя привычка работать с документами, выверять цифры до последнего знака, не дала сорваться. Истерика сейчас ничего не решит. Ей нужны были факты. Ей нужно было увидеть ту, кто забрал её жизнь, своими глазами. Но не сейчас, пока Михаил там.
— Поехали обратно, — сказала она таксисту, и голос прозвучал чужим, безжизненным.
— Куда?
— Домой.
Таксист выжидающе посмотрел на неё в зеркало.
— Назовите адрес.
— Нет… — Она на секунду зажмурилась, борясь с подступившей тошнотой. — Просто в центр. Я не хочу домой.
Всю обратную дорогу она смотрела на мелькающие за стеклом огни, но ничего не видела — перед глазами стоял розовый заяц в руках мужа.
Екатерина вернулась домой, когда такси накатало по городу кругленькую сумму. Квартира встретила её темнотой и тишиной. Она заглянула в гостиную: диван был пуст, аккуратно собран. В спальне тоже никого. Михаил не пришёл. Если вчера он хотя бы вернулся и демонстративно лёг в другой комнате, то сегодня не явился вовсе. Это было страшнее любых ссор. Михаил, человек привычки, который жил по расписанию, впервые за все годы их брака не ночевал дома.
Екатерина просидела на кухне до трёх часов ночи, вздрагивая от каждого шороха в подъезде, но ключ в замке так и не повернулся. Где он? У этой женщины? Или совесть всё-таки заела, и он напился в гараже или закрылся в своём кабинете на заводе, спит на той самой кушетке, где иногда дремал в ночные смены.
Утро не принесло облегчения, только странную, выстуженную решимость. Екатерина позвонила на работу и взяла отгул за свой счёт — впервые за пять лет. Стоя перед зеркалом, она накладывала макияж не для красоты, а как боевую раскраску: тональный крем плотным слоем, чтобы скрыть синяки под глазами от бессонницы. Строгий тёмно-синий костюм, в котором она обычно защищала годовые отчёты, стал сегодня её броней. Самый тяжёлый отчёт в жизни ждал её впереди.
Такси остановилось у знакомого барака на Литейной. При дневном свете здание выглядело ещё убожее: грязные кирпичи, ржавые трубы, обледенелые ступеньки. Екатерина вышла из машины и подняла голову. Вчера она видела свет во втором окне слева на втором этаже. Планировка была типовой — здесь сработал многолетний бухгалтерский опыт. Четыре квартиры внизу, значит, наверху нумерация начинается с пятой. Левое крыло — это квартира номер пять.
Она поднялась на второй этаж. Дверь, обитая драным дерматином, выглядела так, будто её не раз пинали ногами. Екатерина глубоко вздохнула, загоняя страх поглубже, и нажала кнопку звонка.
За дверью послышались шаги, щёлкнул замок. На пороге стояла молодая женщина — лет двадцати пяти, худая, с усталым и одновременно нагловатым лицом. Короткий халат, на голове воронье гнездо из светлых волос. Она окинула Екатерину оценивающим взглядом и криво усмехнулась.
— Ну, — голос у неё был хрипловатый, с ленцой. — Коллекторы, что ли? Я же говорила, денег пока нет.
— Я жена Михаила, — Екатерина постаралась, чтобы голос звучал ровно и жёстко, хотя внутри всё дрожало. — Нам надо поговорить.
Девица удивлённо вскинула брови, но ни испуга, ни растерянности в её глазах не появилось. Наоборот, она даже как-то расслабилась, прислонившись к дверному косяку.
— Жена, — протянула она, разглядывая гостью с любопытством. — А я думала, вы старая и страшная, а вы ничего, вполне себе. Ладно, заходи, раз пришла. Чего соседей смешить?
Она пропустила Екатерину в квартиру. Внутри пахло табаком и дешёвыми духами, в комнате царил привычный, запущенный бардак, в котором давно не убирали, но взгляд Екатерины сразу приклеился к подоконнику. Там сидел розовый плюшевый заяц. Тот самый.
— Что, на подарок уставилась? — хмыкнула девица, с размаху падая в кресло и закидывая ногу на ногу. — Щедрый у тебя мужик, только нервный какой-то. Вчера прилетел, пакет с продуктами сунул, зайца этого дурацкого на стол кинул, денег дал и бежать. Даже куртку не снял.
У Екатерины внутри всё сжалось.
— Он не оставался здесь? — вырвалось у неё помимо воли.
— Здесь? — девица перехватила её взгляд и рассмеялась, закашлявшись от дыма сигареты, которую успела закурить. — Больно надо. Он на меня смотрит как на чумную. Убежал он, сказал, на завод надо. Авария там какая-то. Врёт, поди. Просто домой идти боялся.
Значит, завод, комната отдыха. Екатерина выдохнула, но легче не стало. Если он не изменяет, то что тогда происходит?
— Сколько? — спросила она жёстко, стараясь не выдавать дрожи.
— Чего?
— Сколько он тебе платит? И за что? Это твоему ребёнку? — Екатерина кивнула на зайца.
Девица поморщилась, как от зубной боли, и даже отодвинулась в кресле.
— Ребёнку? — переспросила она с неприкрытой брезгливостью. — Ты больная, что ли? Нет у меня никаких детей. А заяц… это так. Его инициатива. Типа «прости, Наташа, что тебе жизнь поломали». Грехи замаливает твой святоша.
Она встала, подошла к Екатерине почти вплотную и заговорила, не скрывая злорадства:
— Слушай, тётя, ты думаешь, у нас роман? — она брезгливо фыркнула и отвернулась. — Да сдался он мне, старый пень. Но платить он будет. И много.
— За что? — Екатерина почти крикнула, чувствуя, как по спине разливается холод. — Что связывает начальника цеха и тебя?
Лицо девушки вдруг стало жёстким, глаза сузились, и в них мелькнуло что-то давнее, тяжёлое.
— А ты у него спроси, — ответила она тихо, но с таким напором, что слова прозвучали как пощёчина. — Пусть расскажет, как он спит по ночам. Пусть расскажет про 2004 год.
Екатерина замерла, чувствуя, как пальцы рук леденеют и теряют чувствительность. Две тысячи четвёртый год — эта дата отпечаталась в памяти каждого, кто работал на заводе тогда. Год, когда на их участке случилась авария, унёсшая человеческую жизнь. Год, который до сих пор поминали в цеху шёпотом, без лишних подробностей.
— Причём здесь это? — спросила Екатерина, и её голос прозвучал едва слышно, потому что дышать стало трудно, будто воздух в квартире вдруг закончился.
— А притом, — рявкнула Наталья, подаваясь вперёд всем телом и сверля гостью тяжёлым, ненавидящим взглядом. — Передай своему Мише: если в этом месяце не получит двойную сумму, я иду в прокуратуру. Мне терять нечего, я уже всё потеряла. А вот ему тюрьма домом станет за то, что они тогда с ним сделали.
Она с силой затушила сигарету в полированную столешницу, оставив на ней тёмное, оплавленное пятно, и резко развернулась к выходу из комнаты, давая понять, что разговор окончен.
— Всё, аудиенция закончена. Вали отсюда, — бросила она через плечо, не глядя на Екатерину.
Екатерина вылетела из подъезда, словно её вышвырнули, не чувствуя под собой ног. Она прислонилась спиной к холодной кирпичной стене, пытаясь отдышаться, хватая ртом морозный воздух, который обжигал лёгкие. Никакой любовницы, никакого внебрачного ребёнка. Только тюрьма, прокуратура и дата, которая теперь обрела вдруг зловещий, пугающий смысл.
В кармане шубы завибрировал телефон. Она достала его дрожащими руками, с трудом разблокировала экран. На дисплее высветилось: «Михаил». Она сбросила вызов, не в силах сейчас слышать его голос, и, сунув телефон в карман, бросилась прочь от проклятого дома.
Домой она не шла — она бежала, проваливаясь в сугробы по щиколотку, не разбирая дороги. Ледяной ветер бил в лицо, выбивая непрошеные слёзы, но она их не чувствовала — всё внутри выжгло тупым, тягучим ужасом. Слова Натальи набатом гремели в ушах: тюрьма, виновен, две тысячи четвёртый. Человек, с которым она прожила последние три года, которого считала своей тихой гаванью после смерти Бориса, оказался не просто обманщиком — он оказался преступником. Михаил-губитель. Он загубил отца этой девчонки и годами платил ей за молчание.
Она влетела в квартиру, с силой захлопнув за собой дверь, словно за ней гнались по пятам. Руки тряслись так сильно, что связка ключей выскользнула из пальцев и упала на пол с грохотом, эхом разлетевшимся по пустой прихожей. Екатерина рванула в спальню, вытащила из шкафа чемодан, открыла его на кровати. Вещи летели внутрь беспорядочной кучей: свитера, документы, косметичка, аптечка.
— Бежать, — шептала она, хватая всё подряд, не разбирая. — Уйти сейчас же, к сестре, в гостиницу, на вокзал. Плевать куда, лишь бы не видеть его, не слышать его голоса.
Взгляд упал на комод, где стояла рамка с фотографией Бориса, её первого мужа, умершего пять лет назад от инфаркта. Он улыбался с чёрно-белого снимка — светлый, уверенный, родной. Идеал мужчины, с которым она мечтала прожить всю жизнь.
— Прости меня, Боря, — прошептала она мысленно, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Прости, что после тебя я пустила в нашу жизнь это чудовище. Ты бы такого никогда не допустил, ты бы знал, кого приводить в дом.
В замке входной двери повернулся ключ.
Продолжение :