Она крестилась ради него. Родители устроили ей похороны — заживо.
Это не метафора. В одесской ортодоксальной семье существовал обычай: если кто-то из детей принимал чужую веру, семья объявляла траур, шива, как по покойнику. Дочь переставала существовать. Голда это знала. И всё равно пошла в церковь.
За что? За право обвенчаться с Климом Ворошиловым — будущим маршалом, а пока ещё — арестантом в архангельской ссылке.
Революционная эпоха породила странную закономерность, о которой сегодня почти не говорят. Самые известные большевики — люди, строившие новый мир без Бога и без старых сословий, — женились на еврейках. Дзержинский, Луначарский, Молотов, Киров, Ворошилов, Бухарин, Каменев, Зиновьев, Ежов. Список длинный. Это не случайность и не экзотика. Это была целая социальная история, которую принято упоминать вскользь.
Но вскользь — не значит неважно.
Голда Горбман стала Екатериной. Она прошла за мужем через Гражданскую войну, не жалуясь, не отставая. Ухаживала за ранеными. Своих детей Бог им не дал — усыновили пятерых. Чужих детей любили, как родных.
Чем выше поднимался Ворошилов, тем тише становилась она. Никаких постов, никакой публичности. Только семья.
Её не трогали долго. Но в какой-то момент затронули.
Ворошилов встретил ночных гостей с НКВД в коридоре собственной квартиры — с маузером в руке. Выстрелил в потолок. Сказал: следующая пуля будет в лоб. Гости ушли.
Больше не приходили.
Маршал пережил жену на десять лет. В 1959 году Екатерина Ворошилова скончалась от рака. Женщина, которая отдала всё — и получила, в общем-то, то, о чём просила. Тихую семейную жизнь. По-людски, как у всех.
Почти никто не помнит её имени.
Совсем иначе сложилась история Марии Маркус — женщины, которую знали как жену Кирова, будущего хозяина Ленинграда.
Она была старше его на четыре года. Черноглазая, из революционной семьи, без особого образования — зато с характером. Венчания не было и в помине: Мария наотрез отказалась принимать православие. Гражданский брак — и всё.
Киров её, судя по всему, любил. Хотя и не был примером верности.
Поговаривали, что он не пропускал ни одной юбки. Мария об этом знала и, по всей видимости, смотрела сквозь пальцы. Странное равновесие, которое, тем не менее, держалось годами.
Она пыталась найти себе место в новом советском обществе. Место нашлось неожиданное: начальник трудового профилактория для женщин, занимавшихся проституцией. Идея была благородная — перевоспитать, вернуть в общество. Результат оказался нулевым.
Мария обиделась. Настояла, чтобы учреждение перенесли за двести пятьдесят километров от Ленинграда. Со временем оно превратилось в исправительное заведение в составе ГУЛАГа.
Вот такая карьера получилась.
Когда Кирова застрелили в декабре 1934 года — в Смольном, посреди дня, выстрелом в затылок, — Мария осталась одна. За ней сохранили обеспечение, машину с водителем, загородную дачу. Советская власть умела быть щедрой к вдовам нужных людей.
Говорили, что к концу жизни она немного потеряла рассудок. Хотя это, возможно, просто сплетни.
Умерла Мария Маркус в конце 1945 года. Похоронена на Волковском кладбище в Петербурге — там, где покоятся родственники Ленина.
Рядом. Как будто история сама расставила всех по местам.
Полине Жемчужиной повезло меньше всех. Хотя начиналось всё прекрасно.
Перл Карповская приехала из бедной еврейской семьи. Взяла псевдоним — Жемчужина. Подходящий: блестящая, заметная, умеющая занять любое пространство.
Молотов влюбился в неё с первого взгляда — прямо на съезде женщин-коммунисток в Киеве, где она выступала с трибуны. Когда его перевели в Москву, она уехала вместе с ним. Уже в качестве жены.
В Москве она быстро освоилась. Подружилась с Надеждой Аллилуевой — женой Сталина. Построила карьеру: административные должности, потом начальник главка по косметике и парфюмерии. В 1939 году стала первой женщиной-наркомом в СССР — специально для неё создали наркомат рыбной и пищевой промышленности.
Всё шло хорошо. Слишком хорошо.
В годы войны она вспомнила про еврейские корни. Стала активисткой Еврейского антифашистского комитета. Встречалась с дипломатами, бывала на приёмах в посольствах.
А в ноябре 1948 года, на открытии посольства нового государства Израиль, подошла к послу Голде Меир и сказала по-идишски: «Я дочь еврейского народа».
Одна фраза. Сказанная публично. В 1948 году. В Москве.
В декабре её исключили из партии. В январе 1949-го арестовали. Формулировка в деле: «На протяжении ряда лет находилась в преступной связи с еврейскими националистами».
Молотов пытался заступиться. Сталин ответил коротко: она сама сказала, что она дочь еврейского народа, а не советского.
Этого оказалось достаточно.
Приговор — четыре года, казахские степи. По меркам той эпохи — милость.
Молотов на заседании Политбюро, когда голосовали за арест жены, воздержался. Не проголосовал «против». Воздержался. Историки до сих пор спорят, что это означало — страх, расчёт или что-то ещё.
После смерти Сталина в 1953 году Полина вернулась в Москву. Молотов встретил её с распростёртыми объятиями.
До конца жизни она оставалась убеждённой сталинисткой. Говорила об этом открыто, без колебаний.
Умерла в 1970 году. Похоронена на Новодевичьем кладбище.
Вячеслав Михайлович пережил её на шестнадцать лет. Пережил Ленина, Сталина, Хрущёва, Брежнева, Андропова, Черненко. Скончался в 1986 году в здравом уме и в полной памяти.
И совсем другая история — история про мотылька.
Соламифь из Гомеля хотела вырваться в большой мир. Переименовала себя в Евгению. В шестнадцать лет уже выслушивала предложения руки и сердца. В семнадцать вышла замуж, уехала в Одессу.
В Одессе она работала в газете. Вокруг крутились поэты и писатели. Жизнь была яркая, необременительная.
Потом появился редактор московского издательства. Евгения оформила развод и умчалась с ним в Москву, оттуда — в Лондон, затем в Берлин, снова в Москву. Жизнь на колёсах, жизнь в движении.
Летом 1929 года она поехала в Сочи одна — муж был занят. Там познакомилась с Николаем Ежовым, заместителем наркома земледелия. Невысокий, неказистый, с маленькими острыми глазами — но перспективный.
Евгения умела определять перспективных людей.
Развод с редактором, новый брак. В 1931 году она стала Ежовой.
Муж действительно пошёл в гору. К середине тридцатых Николай Ежов возглавил НКВД и стал одним из главных архитекторов Большого террора. Сотни тысяч расстрелянных. Имя, которое шептали с ужасом.
Евгения жила своей жизнью. Светские приёмы, поклонники, романы — говорят, в их числе были писатель Бабель и журналист Кольцов, оба впоследствии арестованные и расстрелянные.
К 1938 году Ежов начал сам падать под колесо, которое раскрутил. Он предложил жене развод.
Она отказалась. Дважды писала Сталину. Ответа не получила.
В октябре 1938 года её положили в подмосковный санаторий — нервный срыв. 21 ноября того же года она скончалась. По одной из версий, которую передавали свидетели, незадолго до этого она получила от мужа передачу. Среди вещей был флакон со снотворным и записка с советом хорошо выспаться.
Правда это или легенда — неизвестно. Официально — самоубийство.
Ежов пережил её чуть больше года. В феврале 1940 года его расстреляли.
Четыре женщины. Четыре совершенно разные судьбы. Но у них было кое-что общее: каждая из них сделала выбор — кем быть рядом с человеком, которому принадлежала власть.
Екатерина Ворошилова выбрала тень — и выжила.
Мария Маркус выбрала нейтралитет — и выжила.
Полина Жемчужина выбрала собственный голос — и едва не исчезла.
Евгения Ежова выбрала свободу — и не пережила своего выбора.
Эпоха не прощала женщинам заметности. Чем ярче горел мотылёк, тем ближе было пламя.