Анна проснулась за полчаса до будильника, как это часто бывало в последние месяцы.
Рядом, раскинувшись на три четверти кровати, спал Игорь. Он занимал пространство так же, как занимал последние пять лет её жизнь — безвозмездно и с уверенностью в собственном праве на это.
Анна бесшумно спустила ноги с кровати, нащупала тапочки и вышла в коридор, стараясь не скрипеть половицами.
На кухне было тихо и пусто. Анна включила чайник и достала из шкафа свою любимую кружку — белую, с трещиной на ручке, которую выбрасывать было жалко, потому что она досталась ей ещё от бабушки.
На секунду Анна задержала на ней взгляд. Последние полгода она прожила как на вулкане.
Решение развестись созревало не спонтанно, не в одночасье — оно копилось годами...
Когда Игорь в очередной раз забыл забрать детей из школы, потому что «друзья позвали в бар посмотреть футбол».
Когда на её просьбу помочь с ремонтом в ванной отмахнулся: «Я устал, ты что, сама не справишься?».
Когда на день рождения подарил утюг, а сам в этот вечер уехал к матери, потому что у той якобы разболелась голова.
Утюг, к слову, оказался хорошим, дорогим. Анна даже усмехнулась тогда этой иронии — он хотя бы умел выбирать технику, которая будет делать за него работу.
С женщинами, казалось, работала та же схема: выбрал ту, которая будет стирать, готовить, воспитывать детей, решать все бытовые вопросы и при этом делать вид, что у них идеальная семья.
Анна поморщилась, когда эти слова всплыли в голове. Именно так их называла Галина Павловна, её свекровь. Или, вернее, так она их называла теперь, когда запахло жареным.
Первые годы после свадьбы свекровь была к ней холодна. Не то чтобы откровенно враждебна — Галина Павловна считала себя женщиной интеллигентной, работавшей всю жизнь старшим бухгалтером в каком-то НИИ, и открытую грубость считала признаком дурного тона.
Но в её «здравствуйте» сквозило такое ледяное превосходство, что Анне порой казалось, будто она стоит перед кабинетом директора школы без формы.
Взгляд Галины Павловны всегда начинался с макушки Анны и опускался вниз, оценивая, как та одета, похудела ли, поправилась, не надела ли что-то, что, по мнению свекрови, было «не к лицу» или «не по фигуре».
— Аня, ты сегодня бледная какая-то, — могла сказать она, даже не поздоровавшись, когда приходила в гости. — Или это тональный крем такой неудачный?
— Галина Павловна, здравствуйте, — спокойно отвечала Анна, хотя внутри всё сжималось. — Я не пользуюсь тональным кремом.
— Ну да, ну да, — свекровь проходила на кухню, бегло оглядывала чистоту, заглядывала в кастрюли. — А Игорёк поел? Ты смотри, он у меня с детства к домашней еде привык. Бабушка его всегда кормила наваристыми борщами, а не этими вашими… диетическими салатами.
Борщ Анна варила каждую неделю. Наваристый, с говядиной, с настоящими белыми грибами, которые сушила ещё её мать.
Но Галина Павловна никогда не пробовала его — она принципиально отказывалась от угощений, когда приходила, сидела на стуле с идеально прямой спиной и пила только воду из бутылки, которую приносила с собой, поясняя, что «у неё чувствительный желудок».
Игорь в присутствии матери превращался в другого человека. Обычно расслабленный, даже несколько аморфный, он вдруг выпрямлялся, начинал говорить тише, словно боялся сказать что-то не то.
Он называл маму «мамулечка» и, когда та жаловалась на сердце или на погоду, тут же начинал суетиться вокруг неё, предлагая то чай, то плед, то вызвать врача.
Анне в эти моменты хотелось стать невидимкой. Она чувствовала себя лишней, чужой, словно её присутствие было случайной ошибкой, которую все терпят из вежливости.
Внуков Галина Павловна тоже любила как-то странно, выборочно. Семилетнего Мишу она тискала и целовала, называя «умницей» и «папиной гордостью», а с пятилетней Лизой была подчеркнуто суха, замечая, что «девочку надо воспитывать строже, а то вырастет размазней».
Внучку эти слова ранили, девочка замыкалась и потом долго не хотела идти к бабушке на руки.
Анна видела это и с каждым разом всё сильнее ненавидела свекровь за её жестокую избирательность.
Но настоящее противостояние началось, когда Анна подала на развод. Она сделала это тихо, без скандалов.
Просто однажды вечером, когда Игорь, как обычно, устроился в гостиной смотреть телевизор, а дети уже спали, она положила перед ним заявление, распечатанное в двух экземплярах.
— Что это? — Игорь даже не сразу оторвал взгляд от экрана, где какая-то комик-вумен рассказывала очередной стендап.
— Это заявление на развод. Я иду в суд в понедельник.
Игорь посмотрел на бумагу, потом на неё, потом снова на бумагу. На его лице отразилась целая гамма эмоций: непонимание, удивление, лёгкая досада и — что поразило Анну больше всего — обида.
— Ты с ума сошла? — голос его прозвучал недоуменно. — Из-за чего? Я тебе изменял? Я тебя бил? У нас нормальная семья.
— Игорь, я не хочу спорить. Я всё решила. Ты можешь оставаться в этой квартире ещё две недели. Квартира моя, куплена до брака, это даже делить не придётся.
— То есть как это — твоя? — он нахмурился, и Анна увидела в этом хмуром взгляде что-то неуловимо знакомое. Точно так же хмурилась его мать, когда что-то шло не по её плану. — Мы тут пять лет жили вместе. Я ремонт делал.
— Ты поклеил обои в коридоре, — спокойно сказала Анна. — И то с моей мамой, потому что ты сам не справился.
Игорь замолчал. Он не привык к тому, что ему отказывают и его решения оспаривают, а желания игнорируют.
В их браке — да и, наверное, во всей его жизни до этого — всё всегда было устроено так, чтобы ему было удобно.
Сначала бабушка, потом мать, потом жена. Три женщины, которые по очереди несли его на руках, не задавая лишних вопросов.
— У тебя просто настроение плохое, — наконец сказал Игорь, отодвигая бумагу. — Успокоишься — поговорим.
Анна не стала ничего говорить. Она просто взяла заявление, сложила его и убрала в карман халата.
У неё не было сил на споры, на объяснения, на попытки достучаться до человека, который не хотел слышать.
Она уже всё сказала за эти пять лет. Каждое её «помоги мне», «обрати внимание», «я устала» разбивалось о его глухую уверенность в том, что всё идёт как надо.
На следующий день пришла Галина Павловна. Анна мыла посуду после завтрака, когда раздался звонок в дверь.
Она вытерла руки, глянула в глазок и увидела свекровь. Та стояла на площадке, неестественно выпрямившись, в своём неизменном пальто-коконе, с сумкой, которую всегда держала перед собой, словно щит.
— Аня, дорогая! — воскликнула Галина Павловна, едва дверь открылась.
Голос её был необычно тёплым, даже приторным. Анна за пять лет не слышала такого обращения. «Дорогая»? Она что, обозналась?
— Я зашла проведать. Как вы тут?
«Вы» — это было тоже новшество. До этого Анна была на «ты», и это «ты» всегда звучало снисходительно, пренебрежительно, словно обращались к прислуге.
— Здравствуйте, Галина Павловна, — Анна отошла от двери, пропуская свекровь в коридор. — Что-то случилось?
— Ну что ты, что ты, ничего не случилось! — Галина Павловна скинула пальто, аккуратно повесила его на вешалку, оглядела прихожую.
Анна заметила, как её взгляд на секунду задержался на мужских кроссовках Игоря, стоящих у порога, и по лицу свекрови скользнуло что-то, похожее на… удовлетворение?
— Я просто соскучилась по внукам. Мишенька и Лизонька дома?
— В школе и в садике. Придут только к обеду.
— Ну и отлично, ну и отлично, — Галина Павловна прошла на кухню, села на тот самый стул, где сидела всегда, и достала из сумки свою бутылочку с водой. — Тогда мы с тобой, Анечка, спокойно поговорим. Я всё знаю. Игорь мне рассказал.
Анна внутренне собралась. Она ждала этого. Игорь, конечно, побежал к маме. Куда же ещё? В любой непонятной ситуации он всегда бежал к маме.
— Я не хочу обсуждать это, Галина Павловна, — сказала Анна, садясь напротив. — Решение принято, и оно окончательное.
— Анечка, ну зачем ты так? — свекровь сложила руки на столе, изображая участие, но Анна видела, что глаза её остаются холодными, изучающими. — Я понимаю, молодые, горячие. Всякое бывает. Но ты подумай о детях. Им нужен отец. Им нужна полная семья. Вы же с Игорем так хорошо вместе смотритесь! Я всегда говорила: идеальная пара. Словно созданы друг для друга.
«Всегда говорила?» — мысленно переспросила Анна. Она вспомнила, как на свадьбе Галина Павловна, принимая поздравления от гостей, говорила сквозь зубы: «Сын женился, что же, может, и к лучшему. Хоть остепенится».
Вспомнила, как та в первый год замужества постоянно звонила Игорю с вопросами, «нормально ли его кормят» и «не загоняет ли Аня его работой по дому».
Вспомнила, как однажды услышала обрывок их разговора по телефону: «Ты только смотри, мальчик мой, не давай ей садиться себе на шею».
— Галина Павловна, — Анна глубоко вздохнула. — Я не собираюсь обсуждать причины развода. Мы с Игорем оба взрослые люди.
— Ах, причины! — свекровь театрально вздохнула. — Причины всегда можно уладить. Ты бы сказала, что не так, мы бы вместе подумали. Игорёк у нас человек покладистый, он всегда на уступки пойдёт. Он же тебя любит, Аня. Очень любит.
Анна промолчала. Она смотрела на руки Галины Павловны — ухоженные, с аккуратным маникюром, без единого намёка на домашнюю работу.
— Он такой расстроенный пришёл вчера, — продолжала свекровь, качая головой. — Такой расстроенный. Я на него смотрю и сердце кровью обливается. Как же так, думаю, рушить то, что с таким трудом строилось? Вы же семья!
— Галина Павловна, я ценю вашу заботу, — Анна встала, показывая, что разговор окончен. — Но я уже подала документы.
Свекровь тоже поднялась, и в её глазах на секунду мелькнула злость, но она тут же взяла себя в руки, снова превратившись в участливую свекровь, которая «просто переживает за детей».
— Ну что же, — сказала она сухо. — Дело твоё. Но я всё равно буду приходить. Не оставлю же я внуков без присмотра.
Она ушла, оставив после себя запах дорогих французских духов, который всегда казался Анне неуместным в этом доме, где пахло борщом, детским мылом и уютом.
А потом началось то, что Анна про себя назвала «осадой». Галина Павловна приходила почти каждый день.
Иногда утром, когда она собиралась на работу. Иногда вечером, когда та возвращалась с детьми.
Она приносила внукам сладости, играла с ними, пыталась расспросить, что говорят родители, «не ссорятся ли они».
С Анной свекровь была приторно-вежлива, постоянно говорила о том, как жаль, что такая замечательная семья распадается, как хорошо они все жили, какая Анна хорошая хозяйка и мать, и как глупо всё это терять из-за «каких-то глупостей».
— Ты только посмотри на них, — говорила Галина Павловна, кивая на Мишу и Лизу, которые играли в гостиной. — Они же счастливы, когда папа дома. Им нужна целая семья. Нельзя быть такой эгоисткой, Аня.
Невестка сжимала зубы. Эгоистка? Это она-то эгоистка, которая пять лет тащила на себе дом, работу, детей, мужа-ребёнка и ещё пыталась угодить свекрови, которая никогда не была ею довольна?
— Галина Павловна, — сказала она однажды, когда свекровь в очередной раз принялась за своё. — А вы не думали, что счастье детей — это не количество родителей в доме, а их качество?
— Что ты имеешь в виду? — свекровь прищурилась.
— Я имею в виду, что детям нужен спокойный, уважительный климат в семье, а не родители, которые живут как соседи по коммуналке.
— Ну, так создавай этот климат! — воскликнула Галина Павловна. — Не хочешь же ты сказать, что мой сын в чём-то виноват? Он же хороший, добрый, никогда слова грубого не скажет.
— Он не говорит грубых слов, — согласилась Анна. — Он просто не говорит ничего и ничего не делает.
Свекровь тогда обиженно замолчала и ушла, но на следующий день вернулась снова, словно ничего не произошло.
Игорь же в эти дни пребывал в странном состоянии. Он то пытался делать вид, что ничего не происходит, сидел перед телевизором и громко смеялся над комедиями, то вдруг становился мрачным и обвинял Анну в том, что она «разрушает его жизнь».
Вещей своих он не собирал, квартиру не искал, словно надеялся, что если будет сидеть тихо, то всё само собой рассосётся.
— Ты же не выгонишь меня на улицу? — спросил муж однажды вечером, когда Анна вернулась с работы. — У меня же нет здесь никого, кроме тебя и мамы.
— У тебя есть мама, — напомнила Анна. — У неё большая трёхкомнатная квартира.
— Ну, у неё там… — Игорь замялся. — У неё там свои дела. Она не очень хочет, чтобы я…
— Что, не хочет? — Анна подняла бровь. — Чтобы ты жил с ней?
Игорь промолчал, отводя глаза. И в этот момент Анна впервые почувствовала что-то странное в поведении свекрови.
Если Галина Павловна так переживает за «целостность семьи», почему она не предлагает Игорю временно переехать к ней, пока он не найдёт жильё?
Почему она каждый день торчит здесь, но ни разу не сказала: «Сынок, поехали ко мне, не мешай Анне»?
Но тогда женщина отмахнулась от этих мыслей. У неё было слишком много забот: работа, дети, оформление документов.
— Игорь, — сказала она в субботу утром, когда дети были у её мамы. — Тебе нужно собрать вещи.
— Куда? — он посмотрел на неё так, словно она сообщила, что летит на Марс.
— Куда хочешь...
— То есть ты меня выгоняешь? — голос Игоря задрожал, и Анна вдруг ясно увидела в нём того самого избалованного мальчика, за которого свекровь «всегда всё делала». — Ты меня выгоняешь из дома?
— Я тебя не выгоняю, а прошу освободить мою квартиру, — терпеливо сказала женщина. — Ты взрослый мужчина, ты справишься.
— Куда я пойду? — он вскочил с дивана, заметался по комнате. — У меня здесь всё! Мои вещи, моя работа… Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю. Я наконец-то делаю то, что должна была сделать два года назад.
Игорь схватил ключи и выбежал из квартиры. Анна не сомневалась, куда он направился. Конечно, к маме.
На следующий день, как по расписанию, явилась Галина Павловна. Но на этот раз Анна была готова.
Свекровь вошла в прихожую, разделась, прошла на кухню, села на свой стул. Она была в каком-то приподнятом, почти возбуждённом настроении — щёки порозовели, глаза блестели.
Женщина даже не достала свою бутылочку с водой, а принялась сразу говорить, пока Анна заваривала чай.
— Анечка, я вчера с Игорем говорила, — начала она, и в голосе её снова зазвучали те нотки фальшивого сочувствия, которые невестка уже выучила наизусть. — Он мне всё рассказал. Ну зачем ты так жёстко? Нельзя же человека на улицу выгонять. У него же никого нет, кроме тебя.
— Галина Павловна, — Анна поставила чайник на плиту и повернулась к свекрови. — У него есть вы. У вас большая квартира. Почему бы ему не пожить у вас, пока он не найдет что-то своё?
Свекровь на секунду замерла, но тут же взяла себя в руки.
— Ну что ты, Анечка, — она рассмеялась, но смех вышел неестественным, дребезжащим. — У меня там ремонт затеян, в одной комнате всё разобрано, некуда даже кровать поставить.
— Ремонт? — Анна приподняла бровь. — Какой ремонт? Вы мне месяц назад говорили, что только что сделали косметический и теперь будете отдыхать.
— Ну… — Галина Павловна отвела взгляд. — У меня там планы. В общем, неудобно сейчас.
— Неудобно, — повторила Анна медленно. — А мне, значит, удобно терпеть в своём доме чужого человека?
— Как ты смеешь! — свекровь вскинулась, и маска доброжелательности дала трещину. — Да ты должна на коленях стоять, что такой мужчина на тебя внимание обратил!
— Какой мужчина? — Анна не повышала голоса, говорила ровно, холодно. — Мужчина, который не может за собой посуду помыть? Который, когда я лежала с высокой температурой, позвонил и спросил, что ему поесть?
— Это всё мелочи! — отрезала Галина Павловна. — Бытовые мелочи! Главное, что человек хороший, не пьёт, не бьёт.
— Не бьёт — это уже достижение? — усмехнулась Анна. — Галина Павловна, вы сами-то в это верите? Или вы просто не хотите его обратно к себе забирать?
Свекровь побледнела. Её руки, лежавшие на столе, дрогнули.
— Что ты такое говоришь?
— Я говорю то, что вижу, — Анна села напротив, глядя свекрови прямо в глаза. — Вы каждый день ходите сюда и ноете о том, как жаль, что мы разводимся, как мы хорошо вместе смотримся, как дети хотят целую семью. Но при этом ни разу — ни разу, Галина Павловна! — вы не предложили своему сыну переехать к вам. Вы не сказали: «Игорь, пошли ко мне, давай я тебя поддержу в трудную минуту». Вы говорите о моей эгоистичности, но сами ведёте себя так, будто он — моя проблема, и только моя.
— Ты… ты не имеешь права! — Галина Павловна вскочила. Её лицо перекосилось от злости, но Анна заметила в глазах страх. — Я мать! Я лучше знаю, что для моего сына хорошо!
— А что для вас хорошо, Галина Павловна? — тихо спросила Анна. — Что для вас хорошо? Чтобы сын жил у вас? Или чтобы он жил где угодно, только не у вас?
На кухне повисла тишина. Слышно было только, как на плите закипает чайник, вода булькает, шипит, вырывается из носика паром.
Галина Павловна стояла, вцепившись в спинку стула. Она пыталась сохранить достоинство, пыталась найти слова, которые вернули бы ей контроль над ситуацией.
Однако Анна смотрела на неё спокойно, выжидающе, и это спокойствие было страшнее любых криков.
— Знаешь что, — начала свекровь дрожащим голосом, — я пришла сюда как старшая, как мать, как женщина, которая тебя пожалела, а ты…
— Вы пришли сюда не жалеть меня, — перебила Анна. — Вы пришли сюда, чтобы я пожалела вас. Или, вернее, чтобы я продолжила делать вашу работу.
— Какую работу? — голос Галины Павловны сорвался на визг.
— Воспитывать вашего сына. Убирать за ним. Готовить ему. Стирать. Быть его нянькой, сиделкой, служанкой, чем угодно, только не женой. Вы же сами его вырастили таким — неприспособленным, ленивым, уверенным, что мир ему должен. И теперь вы боитесь, что он вернётся к вам. Что вам снова придётся мыть за ним посуду, слушать его жалобы, решать его проблемы. Вы пять лет жили спокойно, потому что я взяла всё на себя. А теперь, когда я развелась, вы испугались, что этот груз упадёт обратно на вас.
— Замолчи! — закричала Галина Павловна. — Как ты смеешь так говорить со мной! Я всю жизнь… я ради него…
— Вы ради него сделали так, что он не способен прожить один и дня, — спокойно продолжала Анна. — Вы говорите, что он «покладистый» и «добрый». Но доброта без ответственности ничего не стоит. А покладистость — это просто удобство для тех, кто готов делать за него всё.
Свекровь тяжело дышала. Она смотрела на Анну с ненавистью, но в этой ненависти невестка наконец увидела правду.
— Да, — вдруг выдохнула Галина Павловна, и голос её изменился. Он стал низким, усталым, без всякой театральности. — Да, ты права. Я не хочу, чтобы он возвращался.
Она опустилась на стул, как будто у неё подкосились ноги. Анна смотрела на неё и не верила своим ушам.
— А ты бы на моем месте хотела? — спросила Галина Павловна, поднимая на глаза. — Сама вон из семьи гонишь. А я за эти пять лет только жить начала.
Она замолчала, словно собираясь с мыслями. Анна не перебивала. Чайник на плите уже выключился сам, и в тишине кухни голос свекрови звучал непривычно тихо.
— Я всю жизнь положила на него, — сказала Галина Павловна, глядя куда-то в сторону, на стену, где висело детское расписание занятий Миши. — Свекровь, царствие ей небесное, его баловала страшно. Он у неё первый внук был, долгожданный. Она его ни в чём не ограничивала, всё за него делала. А я… я работала с утра до ночи, мне было не до него. Я думала: ну, бабушка есть бабушка, пусть занимается. А потом бабушки не стало, а ему уже двадцать лет. И он… он ничего не умел.
Она вздохнула и провела рукой по лицу, и Анна с удивлением заметила, что на глазах у этой всегда собранной, всегда безупречной женщины выступили слёзы.
— Он вернулся тогда ко мне, после того как бабушка умерла. Я думала, ну, взрослый же человек, сам справится. А он… он не мог. Совсем. Он не знал, как включить стиральную машину. Не знал, где купить продукты. Он мог съесть на завтрак чипсы и запить колой, потому что «так быстрее». Я тогда уже хотела на пенсию, хотела отдохнуть, наконец-то заняться собой. А тут… опять...
— И вы ждали, что он женится, — тихо сказала Анна.
— Я молилась об этом, — Галина Павловна усмехнулась, но усмешка вышла горькой. — Я каждое воскресенье в церковь ходила, свечку ставила. «Господи, лишь бы нашёл себе кого-нибудь», а потом появилась ты.
Она посмотрела на Анну, и в этом взгляде впервые за пять лет была странная смесь благодарности и вины.
— Я сначала обрадовалась, — продолжила женщина. — Думала, ну наконец-то, будет у него жена, будет семья, он научится ответственности. А потом смотрю — а он не учится. Он просто… переложил всё на тебя. Так же, как раньше перекладывал на меня, на бабушку. И я… я была рада. Я знаю, это стыдно, но я была рада, что он с тобой, а не со мной. Я наконец-то вздохнула свободно.
Свекровь замолчала, и Анна молчала тоже. В её голове смешалось всё — обида, злость, удивление и странное, неожиданное чувство, похожее на облегчение.
Все эти годы она думала, что свекровь её презирает и что считает недостойной своего сына, а на самом деле…
— Я знаю, я была к тебе несправедлива, — голос Галины Павловны дрогнул. — Я не могла смотреть на тебя спокойно, потому что ты напоминала мне о моём позоре. О том, что я не смогла воспитать сына. Что он перекладывает свою жизнь на других, а я это позволяю. Я видела, как ты устаёшь, как ты тащишь всё на себе, и я… я радовалась. Потому что это не я. Ты понимаешь? Я радовалась твоей усталости.
Анна сглотнула. В горле стоял ком.
— А потом ты решила развестись, — продолжала свекровь. — И я испугалась. Я испугалась не за него, а за себя. Я думала: «Нет, только не это. Только не снова. Не сейчас, когда я только жить начала». И я стала ходить сюда, уговаривать тебя остаться. Не потому, что я верила в вашу семью. А потому, что я… я эгоистка. Такая же, как мой сын.
Она достала из кармана платок, промокнула глаза, и Анна вдруг увидела в этой женщине не надменную свекровь, которая критиковала её борщ и взглядом измеряла фигуру, а просто уставшую, одинокую женщину, которая всю жизнь несла на себе чужую ношу, а когда сбросила, то испугалась, что её заставят взять снова.
— Вы знаете, Галина Павловна, — тихо сказала Анна. — Я ведь тоже была на грани. Думала, что схожу с ума. Потому что не понимала: почему вы меня невзлюбили? Что я сделала не так? Варила борщи, воспитывала детей, работала, старалась угодить. А вы смотрели сквозь меня.
— Прости меня, — сказала Галина Павловна, и эти слова дались ей, видимо, очень тяжело. Она вся сжалась, словно готовилась к удару. — Я не имела права. Ты хорошая женщина, Аня. Ты хорошая мать, хорошая хозяйка. Ты не заслужила такого.
Анна молчала. Она не была готова простить. Слишком много боли накопилось за эти годы, слишком много унижений, слишком много ночей, когда она плакала в подушку, чувствуя себя одинокой в собственном доме.
— А теперь что? — спросила Анна. — Что теперь будет с Игорем?
Галина Павловна подняла на неё заплаканные глаза.
— Я не знаю, — сказала она честно. — Может, это и к лучшему. Может, ему пора наконец научиться жить самому. Я не возьму его к себе, не могу и не выдержу этого снова.
— Вы не возьмёте? — переспросила Анна.
— Нет, — Галина Павловна покачала головой, и в её голосе появилась твёрдость, которой Анна в ней никогда не слышала. — Я люблю сына, но больше не буду его нянькой. Пусть снимет квартиру, пусть учится. Он уже взрослый мужчина. Пора.
Анна посмотрела на свекровь и впервые за пять лет увидела в женщине союзника.
— Игорю нужно съехать, — сказала Анна.
— Я скажу ему, — кивнула Галина Павловна. — Скажу, что к себе не возьму. Скажу, что ему пора становиться самостоятельным.
Она встала, поправила кофту, и в этом жесте Анна увидела ту самую Галину Павловну — собранную и аккуратную.
— Аня, — сказала она уже у порога, надевая пальто. — Я знаю, что ты меня не простишь. Я и не прошу. Но… если можно, я бы хотела видеть внуков. Я обещаю, никакой критики.
Анна помолчала, глядя на эту женщину, которая пять лет была для неё источником постоянной боли, которая смотрела на неё с презрением, но втайне молилась, чтобы она осталась.
— Дети будут рады, — наконец сказала Анна. — Они любят вас. Несмотря ни на что.
Галина Павловна кивнула, быстро, резко, и вышла в подъезд, не оборачиваясь. Дверь закрылась за ней мягко, почти бесшумно.
Анна осталась стоять в прихожей, прислонившись спиной к стене. Голова кружилась от всего, что произошло.
Она думала, что сегодняшний разговор будет самым тяжёлым в её жизни — скандал, крики, битьё посуды.
Вместо этого Анна получила исповедь. И внезапно всё встало на свои места. Она не оправдывала свекровь.
Слишком много было сделано, слишком много сказано, чтобы всё это можно было списать на страх или усталость.
Но она теперь понимала, почему та каждый день приходила и ныла об «идеальной паре».
Не потому, что верила в это, а потому, что боялась остаться с сыном один на один.
Боялась снова стать его служанкой, нянькой, «бабкой», которая «всё за него делала».