Нина Павловна вошла в бухгалтерию в четверг, после обеда. Положила на стол папку. Внутри — четыре листа с распечатками, аккуратно подчёркнутые карандашом.
— Лариса Геннадьевна, — сказала она, — тут несоответствие. На сумму двенадцать тысяч четыреста рублей.
Лариса Геннадьевна подняла глаза. Она была в бежевом пиджаке, с гладко зачёсанными волосами, и смотрела так, как смотрят на человека, который пришёл не в то время и не с тем.
— Родительский комитет сам распоряжается своими деньгами, — сказала она. — Это не наши средства.
— Через кассу проходит всё, — сказала Нина Павловна. — Я обязана это фиксировать.
— Ну и фиксируй.
Папка осталась лежать на столе. Лариса Геннадьевна вернулась к монитору.
Нина Павловна работала в школе восемь лет. Пришла после декрета, когда Митя был маленький, — потому что рядом с домом и потому что казённая должность. Три тысячи в месяц прибавка к зарплате за классное руководство ей не светила, она числилась просто экономистом, и директор Алла Фёдоровна здоровалась с ней в коридоре, но никогда не останавливалась.
Родительский комитет возглавляла Ксения Игоревна Марченко. Ксения Игоревна организовала ремонт туалетов в пятом классе, добилась нового интерактивного экрана в кабинет биологии, лично договорилась с автобусником про экскурсию в Суздаль. На неё держалась половина мероприятий, на неё надеялись учителя, и когда она появлялась на родительских собраниях — голос у неё был такой, что остальные сразу переставали переговариваться.
Двенадцать тысяч четыреста рублей. Нина Павловна смотрела на цифру и думала: может, это ошибка. Может, квитанция просто не та.
Она нашла ещё раз. Не ошибка.
Деньги собирали на оформление актового зала — горшки с цветами и гирлянды к Новому году. В смете стояло восемь тысяч. Потрачено — двадцать тысяч четыреста. Горшки купили на «Вайлдберриз», чек на двенадцать четыреста в бумагах не появился.
Нина Павловна сидела вечером на кухне, пила чай, смотрела в окно на фонарь. Митя с папой ругались из-за уроков в другой комнате. Она думала: это небольшая сумма. Ксения Игоревна столько сделала для школы. Может, она доложила из своего, а потом вернула — и просто не оформила. Бывает же.
Она налила ещё чаю.
Бывает. Конечно, бывает.
На следующей неделе была педсовет. Нина Павловна не входила в педагогический коллектив, её туда не звали, но бухгалтерия была через стену, и она слышала, как Ксения Игоревна говорит Алле Фёдоровне про новую форму для хора — триста пятьдесят рублей с ребёнка, двадцать два ребёнка, надо успеть до апреля.
Алла Фёдоровна сказала: «Ксеньюша, не знаю что бы мы без тебя делали».
Нина Павловна положила ручку на стол.
В тот день она написала служебную записку. Коротко: несоответствие в отчётности родительского комитета за декабрь, прошу проверить. Положила в ящик к Алле Фёдоровне.
Ответа не было три дня.
На четвёртый Алла Фёдоровна вызвала её к себе. Кабинет был большой, с портретом над столом и кактусом на подоконнике. Директор смотрела в бумаги — в те самые, из папки.
— Нина Павловна, — сказала она, — я понимаю твою озабоченность. Но ты понимаешь, что Ксения Геннадьевна — это наш человек. Она не за зарплату это делает.
— Я понимаю.
— И ты понимаешь, что двенадцать тысяч для неё не деньги. Она в прошлом году сама доложила сорок тысяч на экскурсию, когда родители не добрали.
— Я не знала.
— Теперь знаешь.
Алла Фёдоровна закрыла папку.
— Нина Павловна, я ценю твою аккуратность. Но давай мы оставим это внутри. Договорились?
Пауза была секунды три.
— Договорились, — сказала Нина Павловна.
Она вышла в коридор. Мимо пробежали двое из пятого — с криком, с портфелями наперевес. Она отошла к стене, пропустила их.
Договорились.
Прошёл февраль. Потом март. Нина Павловна проверяла квартальный отчёт, сшивала документы, два раза ездила в управление образования с актами. Ксения Игоревна организовала масленицу — с блинами и настоящей метлой, — и фотографию с праздника повесили на стенд у входа.
В конце марта пришёл новый сбор. На покупку принтера в учительскую — старый умер окончательно. Собирали по пятьсот рублей с класса, тридцать два класса, итого шестнадцать тысяч. Нина Павловна получила ведомость.
Принтер купили за девять тысяч двести. Это она нашла за пять минут — модель, артикул, цена на сайте. Разница — шесть тысяч восемьсот.
Она сидела перед экраном и смотрела на эту цифру долго. Потом открыла ящик стола, достала ручку, написала что-то на листочке. Сложила. Убрала в карман.
Дома Митя спросил, почему она такая тихая.
— Устала, — сказала она.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что всегда так.
Он пожал плечами и ушёл. Ему было тринадцать, он уже умел чувствовать, когда не надо лезть.
Ночью она не спала. Лежала и думала: Алла Фёдоровна сказала договорились. Ксения Игоревна не злодей, она правда много делает. Двенадцать тысяч, шесть тысяч — это не миллионы. Таких школ по всей стране тысячи. Ничего не изменится.
Потом подумала: но я это вижу. И молчу. И сшиваю бумаги.
В шесть утра встала, выпила кофе, собрала Митины бутерброды.
В апреле в управление образования пришёл плановый аудит — раз в три года, обычное дело. Аудиторша была молодая, деловитая, с коротко стриженными ногтями и блокнотом на пружинке.
Нина Павловна выдала ей все папки — за три года, аккуратно подписанные. Отчёты родительского комитета тоже. Не выделила ничего. Просто выдала всё, как положено.
Аудиторша листала бумаги. Остановилась. Перелистнула обратно. Что-то написала в блокнот.
— Вы можете объяснить это расхождение? — спросила она, показав на декабрьский лист.
— Нет, — сказала Нина Павловна. — Это не моя зона ответственности. Это родительский комитет.
— А это? — Аудиторша показала на мартовскую ведомость.
— Тоже комитет.
Аудиторша посмотрела на неё чуть дольше, чем нужно для обычного вопроса.
— Спасибо, — сказала она и что-то ещё записала.
Что было дальше — Нина Павловна узнала не сразу. Сначала Алла Фёдоровна перестала здороваться в коридоре. Потом Лариса Геннадьевна два раза специально пересчитала её авансовые отчёты — тихо, демонстративно, ни слова. Потом в учительской кто-то при ней начал говорить про людей, которые подставляют своих.
Ксению Игоревну вызвали на беседу в управление. Официального уголовного дела не завели — суммы небольшие, добровольное возмещение, смягчающие обстоятельства. Председателем родительского комитета она быть перестала.
Это Нина Павловна узнала от учительницы русского языка, Галины Степановны, которая тихо сказала ей в коридоре: «Ксения всё вернула. И ещё от себя добавила. На хор».
— Я слышала.
— Она хорошая была, — сказала Галина Степановна. — Просто привыкла, что никто не считает.
Нина Павловна подумала: да. Я знаю.
В мае Митя принёс домой грамоту — за победу на районной олимпиаде по математике. Они повесили её на холодильник магнитом. Муж купил торт.
Вечером Нина Павловна мыла посуду, и Митя стоял рядом, вытирал тарелки.
— Ты всё ещё работаешь в той школе? — спросил он.
— Да.
— Ты там не уволишься?
— Пока нет.
Он поставил тарелку в шкаф. Взял следующую.
— Хорошо, — сказал он.
Они домыли молча. Потом она выключила свет над раковиной, и они пошли смотреть кино — то, которое Митя давно хотел, но всё не получалось.
За окном было тепло. Первый настоящий вечер этой весны.