Предыдущая часть:
Тем временем двор наполнялся народом. Баба Нюра, не выдержав накала страстей, махнула рукой соседке, та — другой, и вот уже у открытого окна толпилась добрая половина улицы. Деревенская любознательность — сила, способная снести любые преграды.
— Чего там делается? — шептали в задних рядах. — Городской Ирину к стене прижал, говорит, воровка она.
— Да ты что, а с виду такая приличная…
Андрей переводил взгляд с Михаила на Ирину и обратно. Хмель выветривался, уступая место чудовищному, ледяному осознанию.
— Ирина, — спросил он тихо, почти умоляюще, — ты правда деньги взяла?
— Дались тебе эти деньги! — рявкнула она, резким движением отталкивая его руку. Маска кроткой хозяюшки сползла окончательно, обнажив злой, циничный оскал. — Да, взяла! Мне жить на что-то надо было! Я, между прочим, на эти деньги тебе продукты покупала, и мамаше твоей тоже! Водку тебе дорогую брала, ты жрал и пил! За мой счёт, деревенщина! Тюфяком был, тюфяком и остался!
Андрей отшатнулся, словно пощёчину получил. Михаил сделал шаг вперёд, и в его голосе зазвучала та сдерживаемая ярость, которую он копил, наверное, всё это время.
— Деньги — это полбеды, — сказал он тихо, но так, что муха перестала биться о стекло. — Расскажи ему про другое, Ирина. Расскажи, как его жена с лестницы упала. Расскажи про масло на ступеньках, про чай с травами.
Ирина побелела, её губы задрожали, а глаза заметались с новой силой.
— Я… я не понимаю, о чём ты. Это был несчастный случай. Она сама…
— Не ври! — Вера вдруг обрела голос. Она шагнула вперёд, и в её глазах, обычно таких кротких, полыхнуло такое пламя, что Ирина инстинктивно вжалась в стену. — Ты послала меня в погреб! Ты знала, что там скользко! Ты специально разлила масло!
— Докажи! — взвизгнула Ирина, но в её голосе уже слышалась паника. — Никто не докажет! Сама упала, клуша неуклюжая! Ноги кривые, вот и полетела!
Андрей смотрел на двух женщин, и в его голове со скрипом, с болью проворачивались шестерёнки. Вера — бледная, с огромными глазами, полными боли, и Ирина — раскрасневшаяся, злобная, чужая, какой он её никогда не видел.
— Травы, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты ей чай заваривала? Говорила, бабушкин рецепт… А мать? Мать почему всё время спит? Ты и ей давала? Ты же говорила, что Вера сама полезла в тот погреб, что она виновата…
Ирина поняла, что её загнали в угол. Михаил перекрыл выход, Андрей смотрел с прозревающим ужасом, а за окном гудела толпа, готовая в любую секунду ворваться в дом. И тогда у неё что-то оборвалось. Страх превратился в ярость, в истерику загнанной крысы, которая готова кусать всех подряд.
— Да! — заорала она, и этот крик, полный ненависти и бешенства, заставил всех вздрогнуть. — Да, это я сделала! А что мне оставалось? Смотреть, как ты с ней носишься, как пылинки сдуваешь с её пуза? — Она ткнула пальцем в сторону Веры, и в этом жесте было столько злобы, что казалось, она готова вцепиться в соперницу ногтями. — Она же никто! Пустоцвет, бледная моль! А я — живая, я красивая! Я хотела, чтобы мы жили нормально, чтобы ты на меня смотрел, а не на неё! Ну, скинула она! И что? Подумаешь, велика беда! Я тебе другого рожу! Пятерых рожу! Здоровых, крепких! А эта… — Она перевела дыхание и выплюнула: — Она же сломанная теперь. Кому она нужна?
В доме после этих выкриков наступила оглушающая тишина. Смолкли даже бабы за окном, притихли, боясь лишний раз вздохнуть. Слышно было только, как тяжело, прерывисто дышит Андрей. Он стоял, опустив руки, и смотрел на женщину, с которой спал, которую называл своей надеждой, своей отрадой. Слова Ирины эхом отдавались в его голове, и каждое из них было как удар ножом.
Он вспомнил крошечную могилку нерожденного сына. Вспомнил бледное лицо врача. Вспомнил, как выл в коридоре больницы, как пил, чтобы заглушить боль. И вдруг понял: всё это время, пока он заливал горе горькой, убийца его сына гладила его по голове, подливала ему в стакан и шептала слова утешения. Руки его сами собой сжались в кулаки, и в груди поднялось такое, что он едва мог дышать.
— Ты! — выдохнул Андрей, и голос его стал чужим, страшным. — Ты ребёнка моего!
— Твоего? — Ирина уже не могла остановиться, её несло, словно с горки. — И что? Зато теперь мы свободны! Андрюша, пойми, я ради нас старалась, ради нашей любви! Ты же сам хотел, чтобы она ушла, ты же не смотрел на неё!
Андрей шагнул к ней, и Ирина замолчала на полуслове, испуганно глядя на его перекошенное лицо.
— Уходи, — сказал он тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.
— Что? — Она растерянно моргнула, не веря своим ушам.
— Пошла вон! — рявкнул Андрей так, что зазвенела посуда в шкафу. Он схватил её за плечо, грубо, по-мужски, не заботясь о том, что делает больно, и поволок к выходу. — Вон из моего дома!
Ирина упиралась, цеплялась за косяки, визжала, царапала его руки своими ухоженными ногтями, оставляя длинные красные полосы.
— Не смей! Ты не имеешь права! — кричала она. — Это теперь и мой дом! Я здесь хозяйка! Я всё для тебя сделала!
Михаил молча посторонился, пропуская эту процессию, и на его лице не дрогнул ни один мускул. Андрей выволок Ирину на крыльцо, и толпа соседей испуганно отхлынула, освобождая место.
— Чтоб духу твоего здесь не было! — заорал он, размахнулся и с силой толкнул её со ступенек.
Ирина не удержалась на ногах. Она пролетела те самые ступени, кувырком, и упала в осеннюю грязь, раскинув руки в стороны. Её дорогой халатик мгновенно пропитался холодной жижей, волосы рассыпались, тушь потекла, превращая красивое лицо в маску клоуна из дешёвого фильма ужасов. Она подняла голову, глядя на стоящих на крыльце — Андрея, сжавшего кулаки, Веру, прильнувшую к косяку, и Михаила, застывшего с ледяным спокойствием.
— Будьте вы прокляты! — взвыла она, размазывая грязь по щекам. — Деревенщина! Я на вас управу найду! Вы все у меня ответите!
Михаил вышел на крыльцо следом, не торопясь достал из кармана телефон, набрал номер и поднёс трубку к уху, глядя куда-то поверх голов в темнеющий сад.
— Алло. Да, я её нашёл. Можете подъезжать. Статья 158, часть четвёртая — кража в особо крупном размере. Плюс, думаю, будет заявление о причинении тяжкого вреда здоровью. Да, она здесь, никуда не денется.
Услышав про статью, Ирина замолчала. Она сидела в грязи, жалкая и раздавленная, с потеками туши на лице, и наконец-то поняла: спектакль окончен, занавес упал, и аплодисментов не будет.
Андрей стоял на крыльце, тяжело опираясь на перила, и его трясло — то ли от холода, то ли от того, что внутри всё рушилось, не успев толком выстроиться заново. Он поднял глаза и встретился взглядом с Верой, которая так и осталась стоять в дверях. Между ними было всего несколько метров, но Андрею казалось, что их разделяет океан — океан, полный слёз, молчания и той самой боли, которую не выговорить словами. Он сделал неуверенный шаг к ней, протянул руку, и голос его сорвался на хриплый, умоляющий шёпот:
— Вера, Верочка… прости, я не знал, я же как слепой был…
Вера смотрела на него — на своего мужа, на человека, которого любила больше жизни, — и видела перед собой незнакомца. Слабого, сломленного человека, который позволил чужой женщине разрушить их мир, который предал память их сына ради дешёвого комфорта и сладкого забвения. Она покачала головой — медленно, устало, словно этот жест отнимал последние силы.
— Не надо, Андрей. Поздно.
Этим «поздно» она поставила последнюю точку в их семье. Что-то навсегда сломалось в механизме их вселенной — чашку можно склеить, но пить из неё уже нельзя, порежешь губы. Андрей рухнул на колени прямо на крыльце, закрыл лицо руками, и плечи его затряслись в беззвучном рыдании — страшном, горьком, как сама эта поздняя осень.
Михаил подошёл к Вере и, чуть коснувшись её локтя, спросил тихо, но уверенно:
— У вас есть вещи? Собрать нужно. Здесь вы не останетесь.
Вера кивнула. Она знала: он прав. В этом доме для неё больше не осталось места, да и воздуха тоже. Она обвела взглядом двор, испуганных соседей, замерших у заборов, рыдающего на коленях мужа и Ирину, которая всё ещё сидела в куче грязи, бессмысленно оттирая колени.
— Персик, — только и сказала Вера. — Мне нужно забрать кота.
Полицейский уазик увез Ирину полчаса назад, но деревенские всё никак не могли успокоиться. Соседки сбились в плотные стайки у заборов, перешёптываясь так жарко, что, казалось, над ними поднимается пар. Тихий осенний вечер был безнадёжно испорчен чужой драмой, но для Мотовиловки это оказалось лучше любого праздника — будет что обсуждать до самой весны.
Двор дома номер двенадцать, в отличие от соседских, погрузился в оглушительную, давящую тишину. Старый пёс Полкан забился в будку и даже носа оттуда не высовывал, инстинктивно чувствуя: здесь пахнет бедой, и лучше не попадаться на глаза. Андрей стоял у крыльца, привалившись плечом к деревянной опоре. Хмель окончательно выветрился, оставив после себя сосущую пустоту под ложечкой и дрожь в коленях. Он умылся ледяной водой из уличного рукомойника, растёр лицо жёстким полотенцем, словно пытаясь стереть с себя последние недели своей жизни. Воспалённый, ищущий оправданий мозг уже выстроил удобную защитную стену: «Я же не знал, — твердил он себе, — она меня опоила, околдовала. Я же мужик простой, где мне было разглядеть змею под личиной? А Верочка… Верочка у меня святая, она поймёт. Мы ведь родные люди. Поплачем вместе, сходим на могилку к сыночку, и всё наладится. Начнём с чистого листа».
С этой спасительной мыслью Андрей выпрямился, одёрнул измятую рубашку и решительно зашагал через двор, меся сапогами раскисшую осеннюю грязь.
Летняя кухня встретила его приоткрытой дверью. Внутри было сумрачно, пахло душистыми травами и старой газетной бумагой. Андрей шагнул через порог, ожидая увидеть сгорбленную фигуру жены, услышать её тихий плач, к которому он бросится со своими горячими, искренними извинениями. Но плача не было. Вера стояла посреди тесной комнатушки в драповом пальто — том самом, в котором они когда-то ездили в город покупать детскую кроватку. На шее аккуратно повязан серый шерстяной шарф, волосы собраны на затылке, лицо спокойно. У её ног стояла старая пузатая дорожная сумка из кожзаменителя, а на сумке, по-хозяйски обернув хвост вокруг лап, сидел Персик. Кот проводил Андрея взглядом, в котором читалось абсолютное презрение.
Андрей запнулся на полуслове, так и не успев его вымолвить. Сцена, которую он отрепетировал в голове, рассыпалась, как карточный домик. Жена не выглядела убитой горем, не ждала от него спасения. В её позе, в расправленных плечах, в том, как ровно и спокойно она дышала, чувствовалась монументальная завершённость.
— Верочка… — голос Андрея дрогнул, сорвался. Он сделал неуклюжий шаг вперёд, протягивая руки, словно слепой, ищущий дорогу. — Вера, родная моя… ты собралась куда? Не надо, слышишь? Не надо никуда уезжать.
Она не отстранилась, когда он попытался взять её за руку. Просто посмотрела на его пальцы, сжимающие её ладонь, а потом перевела взгляд на его лицо. В её глазах не было ни злости, ни обиды — только пронзительная ясность умытого осенним дождём неба. И эта ясность пугала Андрея больше любых проклятий.
— Я всё понял, Верочка, — забормотал он торопливо, падая перед ней на колени прямо на грязный дощатый пол, не чувствуя холода. — Бес меня попутал. Опоила она меня, ослепила. Я же как в тумане жил, ничего не соображал. Прости меня, Христа ради, я ошибся, я не знал, что она такая. Вернись в дом, прошу тебя. Мать там плачет, я места себе не нахожу. Мы всё исправим, мы заново…
Плечи его тряслись. По небритым щекам катились крупные мужские слёзы, и он уткнулся лбом в подол её пальто, ища там спасение, как в детстве ищут защиты у материнского фартука.
Вера смотрела на его макушку, на знакомый вихор на затылке, и чувствовала, как невидимые обручи, сдавливавшие грудь все эти долгие чёрные дни, вдруг лопнули. Стало удивительно легко дышать. Иллюзии осыпались сухой штукатуркой, обнажив голые стены правды. Она мягко, но непреклонно освободила край пальто из его вцепившихся рук и сделала шаг назад.
Продолжение :