Есть народ, у которого нет слова «отец» в привычном смысле. Совсем.
Не потому что мужчины там безответственны или брошены. А потому что в их картине мира мужчина просто не имеет отношения к появлению ребёнка. Вообще. По-научному это называется «социальным отрицанием биологического отцовства». По-человечески — это один из самых удивительных культурных феноменов, которые дожили до наших дней.
Добро пожаловать на острова Тробриан.
Архипелаг затерян в Соломоновом море, примерно в 400 километрах от берегов Папуа — Новой Гвинеи. Двадцать восемь коралловых островков, часть из которых настолько маленькие, что на карте не видны без лупы. Первым из европейцев сюда в 1793 году заглянул французский капитан Жозеф Брюни Д'Антркасто. Заглянул — и уплыл. Коралловые рифы, сложные воды, никаких ресурсов, которые стоило бы грабить. Острова назвали в честь лейтенанта Дени де Тробриана и благополучно забыли примерно на сто лет.
Тробрианцам это пошло только на пользу.
Пока остальной мир потрясали войны, революции и промышленные перевороты, они просто жили. Выращивали ямс, ловили рыбу, резали дерево так искусно, что позже их работы окажутся в европейских музеях. Когда в 1888 году британцы формально «присоединили» острова к своим владениям — тробрианцы, судя по всему, даже не заметили. Никто не пришёл им об этом сообщить, да и зачем.
Первым, кто по-настоящему задокументировал их жизнь, стал польско-британский антрополог Бронислав Малиновский. Он прожил среди тробрианцев с 1915 по 1918 год и написал несколько книг, которые перевернули западную антропологию. Его главный вывод звучал неудобно: эти люди вполне счастливы. И они устроили своё общество совершенно иначе, чем мы.
Начнём с самого странного — с ямса.
Ямс здесь не просто еда. Это валюта, статус, духовная связь с предками и мерило мужской состоятельности одновременно. Клубни этого растения могут достигать метра в длину и весить до 60 килограммов. Хорошим урожаем принято хвастаться — специальные сараи для хранения ямса строятся так, чтобы содержимое было видно всем проходящим. Чем больше ямса — тем выше положение семьи.
Но вот кому мужчина отдаёт свой урожай — это уже настоящий культурный парадокс.
Не жене. Сестре.
Да, именно так. Мужчина тробрианец выращивает ямс и везёт его в дом своей сестры — чтобы обеспечить её детей. Потому что её дети — его родня по крови. А дети его собственной жены? По местной логике — нет. Ведь кровь идёт по материнской линии, и только по ней.
Это называется матрилинейность. И она здесь не просто традиция — это фундамент всего устройства общества.
Четыре клана, каждый из которых восходит к общей праматери. Земля, имущество, титулы — всё передаётся от матери к детям, от дяди к племяннику. Отец в этой схеме занимает неожиданную роль: он любимый гость в собственном доме, тот, кто заботится о детях с нежностью, но не несёт за них формальной ответственности перед обществом.
Садовые маги — отдельная история. Эта должность наследственная, и тоже передаётся по женской линии. Именно садовый маг отвечает за ритуалы, связанные с урожаем, за заклинания, которые должны задобрить духов. Причём заклинания передаются крайне осторожно — по нескольку строк за раз, в обмен на подарки. Малиновский описывал случаи, когда старик умирал, не успев передать всё заклинание целиком. Утраченная магия считалась невосполнимой потерей.
Деньги тробрианцы знают, но относятся к ним без особого почтения. Внутри общины ходят сушёные банановые листья — формальное средство обмена. Для ритуального и церемониального оборота существует система «кула»: обмен ожерельями из красных раковин и браслетами из белых, который связывает несколько десятков островных поселений в единую сеть взаимных обязательств. Это не торговля в нашем понимании — это поддержание социальных связей и репутации.
Теперь о браке. Он устроен проще, чем у нас, но не менее серьёзен.
Если двое хотят быть вместе — они проводят ночь в доме молодого человека и остаются до рассвета. На следующее утро мать девушки приносит им приготовленный ямс. Пара ест вместе. Это и есть церемония. После этого они муж и жена.
Внебрачные связи формально не запрещены и не считаются катастрофой. Но есть чёткие правила: нельзя вступать в отношения с людьми своего клана. Это строгое табу. Островитяне гордятся своей родословной и очень внимательно следят за тем, чтобы не нарушить границы, установленные предками.
Есть ещё одно табу, которое удивляет западных гостей до сих пор: есть в присутствии других людей — неприлично. Трапеза здесь интимное, почти сакральное действие. Если несколько человек оказываются в одном месте во время еды, они едят быстро и отворачиваются друг от друга.
Про чистоплотность тробрианцев Малиновский писал отдельно. Купаться принято много и тщательно. Тело умащивают благовониями. Опрятность — один из главных критериев привлекательности, и прививают его с детства.
Есть в этой культуре кое-что, что западные исследователи десятилетиями обсуждают с нескрываемым интересом: особое отношение к телесности и сексуальности как к естественной части жизни, а не к чему-то стыдному и запретному. Малиновский посвятил этой теме целую книгу — «Сексуальная жизнь дикарей», вышедшую в 1929 году. Она вызвала скандал в академических кругах и разошлась огромными тиражами.
Его вывод был неудобен для эпохи: там, где нет стыда и запрета, нет и той смеси тревоги с навязчивостью, которая так характерна для «цивилизованных» обществ.
Сегодня на островах живёт около 12–20 тысяч человек — данные разных переписей расходятся. Официально острова входят в состав Папуа — Новой Гвинеи, но государственных учреждений здесь по-прежнему нет. Нет губернаторов, нет чиновников, нет полиции. Есть вожди, есть кланы, есть садовые маги.
И есть вопрос, который я задаю себе каждый раз, когда читаю про тробрианцев.
Мы привыкли думать, что цивилизация — это прогресс. Что чем сложнее устройство общества, тем лучше оно работает. Но тробрианцы столетиями живут без государства, без тюрем, без налогов, без рекламы, без ипотеки — и при этом никуда не исчезают. Численность растёт. Культура живёт.
Может быть, «цивилизованность» — это не один путь, а несколько.
И где-то на коралловых островах в Соломоновом море люди выбрали свой. Без нашего разрешения. И, судя по всему, без сожалений.