Дед мой по матери, Егор Степанович, всю жизнь прожил в деревне Заречье Тотемского района Вологодской области. Вологодская глушь — настоящая, без кавычек. До райцентра сорок километров грунтовки, зимой только на тракторе.
Дед умер в 2009 году, в восемьдесят один год. Дом остался пустой. Мать не хотела его продавать, но и жить там не могла. Она работа в Вологде, я в школе учился. Дом стоял так. Зимой мать просила соседа Михалыча протапливать раз в неделю, чтобы стены не отсырели. Летом мы приезжали на две недели.
В 2013 году, мне было семнадцать, мы приехали в июне. Мать открыла дом, проветрила, затопила печь. Я помогал — носил дрова, мыл полы, выносил мышиные гнёзда из-под лавки. Обычная дачная работа.
К вечеру дом ожил. Пахло дымом, щами, старым деревом. Мать легла в комнате, я — на печи. С детства любил спать на печи — лежанка широкая, кирпичи тёплые.
Ночью я проснулся от звука голоса. Женский, тихий, бормочущий. Бормотание без пауз, ровное, монотонное. Как молитва или считалка.
Я лежал на печи и слушал. Голос шёл из кухни. Мать спала в комнате, за стеной. Больше в доме никого. Деревня на восемь домов, ближайший жилой — Михалыча, через три дома.
Бормотание длилось минуты три. Потом стихло. Я лежал ещё минут десять, потом заснул.
Утром спросил у матери. Она побледнела, потом сказала:
— Ты тоже слышал?
— Тоже?
Мать рассказала, что слышит бормотание каждый раз, когда приезжает. Каждую первую ночь. Тихий женский голос из кухни. Потом стихает и больше не повторяется до следующего приезда. Она думала кажется. Теперь — не кажется.
Мы пошли к Михалычу. Тот выслушал, почесал бороду и сказал:
— Это Нюра ваша.
— В смысле?
— Бабка ваша, Нюра. Она ж на печи умерла. Прямо там, на лежанке. Мы её оттуда снимали, когда скорую ждали.
Я не знал этого. Мать знала, но мне не говорила. Бабка Нюра, Анна Ивановна, умерла в 2003 году, за шесть лет до деда. Умерла зимой, во сне, на печи. Ей было семьдесят шесть.
— Она всегда на печи бормотала, — продолжил Михалыч. — Молитвы читала. Каждый вечер — на сон грядущий. Мы через стенку слышали, когда со Степанычем допоздна засиживались. Бу-бу-бу-бу, без перерыва. Дед ваш, привык, не замечал. А мне слышно было.
— И сейчас? — спросила мать.
— Я не слышал. Но Валька, — Михалыч кивнул в сторону соседнего дома, — Валька говорила, что когда мимо вашего дома вечером идёт, иногда слышит голос Нюркин.
Мы вернулись домой. Мать села на кухне и долго молчала. Потом сказала:
— Она ведь не страшная. Бормочет и бормочет. Молится. За нас, наверное.
Я залез на печь. Лежанка — та же, одеяло — то же. Кирпичи тёплые. Я провёл рукой по стене за печкой. Стена была гладкая, затёртая до блеска. Бабка Нюра пятьдесят лет спала на этой лежанке, каждую ночь, от свадьбы до смерти. Пятьдесят лет рука скользила по этой стене.
Я лежал и думал — может, дело не в призраках. Может, стены просто впитали голос. Как пластинка. Пятьдесят лет бормотания, тысячи молитв, одно и то же место, одни и те же слова. Может, голос остался в стенах, и теперь, когда в доме тихо, стены его отдают.
Но это не объясняет одного — почему бормотание слышно только когда мы приезжаем. И только в первую ночь. Когда Михалыч топит печь — ничего.
Как будто бабка Нюра нас узнаёт. И начинает молиться за нас.
Мы продолжаем приезжать каждое лето. Я теперь всегда сплю на печи. Бормотание — в первую ночь, тихое, минуты три. Потом — тишина до следующего года.
Мать оставляет на кухонном столе стакан воды и кусок хлеба. Утром воды чуть меньше. Может, испарилась. А может, и нет.
В прошлом году я привёз жену. Она легла со мной на печь, на лежанку. Ночью проснулась и сказала:
— Тут кто-то поёт.
— Не поёт. Молится.
— Красиво.
Жена повернулась на бок и заснула. Бормотание стихло. Я лежал на тёплых кирпичах, под лоскутным одеялом, и мне было спокойно. Так спокойно, как бывает только в детстве, когда кто-то большой и добрый сидит рядом и шепчет что-то хорошее, пока ты засыпаешь.
Если вам нравятся мои истории — подписывайтесь на канал 🤍