Декабрь 1942 года. Директор Саратовского авиационного завода Израиль Левин возвращался из цехов, когда в коридоре его остановил незнакомый мужик в деревенском зипуне с мешком на плече.
— Я Головатый Ферапонт Петрович из колхоза «Стахановец». Хочу самолёт для фронта купить. Тут деньги.
Левин потом вспоминал, что не сразу понял — это серьёзно. Ему никогда не приходилось продавать самолёт частному лицу.
Но деньги в мешке были настоящие.
Сто тысяч рублей. Личные сбережения 52-летнего пчеловода с саратовского хутора, отца большой семьи, у которого на иждивении оставалось девять внуков — их отцы все ушли на фронт. Откуда у колхозника такие деньги? Именно этот вопрос больше всего бесит тех, кто привык думать, что советский крестьянин при Сталине работал за миску щей.
Ферапонт Головатый держал 22 улья. И в том году накачал двести килограммов мёда.
На рынке военного времени мёд стоил от пятисот до девятисот рублей за килограмм. Несколько дней подряд он стоял за прилавком на саратовском рынке — специально для него соорудили отдельную палатку. Покупали помаленьку, но брали. Когда торговля закончилась, Головатый собрал всё, что выручил, в мешок и поехал на авиазавод.
Жена была против. Дом полон детей, зима, непонятно как перезимуют.
— Ничего ты, Маруся, в политике не смыслишь, — сказал он. — Если немцы возьмут Сталинград — нам всем хана.
Директор завода позвонил в Москву. Через несколько дней пришла телеграмма из штаба ВВС: самолёт продать, написать на фюзеляже то, что просит колхозник. А затем — телеграмма от Сталина с личной благодарностью.
Единственное условие Головатого было простым: на самолёте должен летать его земляк.
Им стал майор Борис Ерёмин, командир гвардейского истребительного авиаполка. Ерёмин прилетел в Саратов, встретился с пасечником. Рукопожатие. Самолёт Як-1 с надписью на борту ушёл на фронт. За всю войну его так и не сбили. Ерёмин дошёл до Победы.
Но история на этом не заканчивается. Это только начало.
К 1944 году Головатый накопил на второй самолёт. Снова написал Сталину. Снова попросил, чтобы машина досталась Ерёмину. На этот раз — новейший Як-3. На фюзеляже красовалась надпись: «От Ферапонта Петровича Головатого 2-й самолёт на окончательный разгром врага». Этот самолёт тоже не был сбит. Ерёмин встретил конец войны в небе над Прагой.
Рука у пасечника оказалась лёгкой.
Теперь остановитесь на секунду. Потому что то, что я описала — это не красивая сказка, которую придумали газеты. Это задокументированный факт. И он ставит очень неудобный вопрос: как колхозник в стране «всеобщего равенства» мог спокойно держать пасеку в 22 улья, продавать мёд на рынке по рыночным ценам и накопить сто тысяч рублей?
Ответ в том, что советская экономика при Сталине была устроена совсем не так, как её принято изображать.
Рядом с госпредприятиями существовал целый сектор — артели и промысловые кооперативы. Добровольные объединения, где люди сами решали, что производить, сами выбирали председателя, сами делили доходы. Колхозники при этом могли держать личное подворье: корову, птицу, огород. И пасеку.
Головатый был не исключением. Он был типичным примером того, как работала эта система.
К началу пятидесятых годов в стране насчитывалось около 12 тысяч промысловых артелей, на которых трудилось почти два миллиона человек. Они производили сорок процентов всей мебели в стране, семьдесят процентов металлической посуды, треть трикотажа. Детские игрушки — почти целиком. Первые советские ламповые приёмники, первые радиолы и первые телевизоры с электроннолучевой трубкой в 1939 году — всё это выпустила ленинградская артель «Прогресс-Радио», а не государственный завод.
У артелей была своя пенсионная система. Самые крупные содержали санатории и дома отдыха. Членам выдавали беспроцентные ссуды на строительство дома, покупку скота.
Это не выглядит как страна, где крестьяне работали за трудодни и умирали с голоду.
Конечно, всё было сложнее. Артели работали под строгим государственным контролем, злоупотреблений хватало, а разрыв между передовиками и рядовыми был огромным. Но сам факт того, что пчеловод с саратовского хутора мог продать мёд на рынке по свободной цене и накопить на истребитель — это не советская пропаганда. Это просто история.
А теперь самое интересное. Поступок Головатого запустил движение, масштаб которого поражает до сих пор.
Уже к апрелю 1943 года около трёхсот сельских жителей по всей стране передали из личных средств на боевую технику 36,5 миллиона рублей. Колхозница Селиванова, землячка Головатого, пожертвовала триста тысяч. Только из одного Михайловского района Воронежской области в фонд армии поступил почти миллион рублей на эскадрилью.
В целом советские граждане из собственного кармана оплатили почти год войны. Более 118 миллиардов рублей. На эти деньги было построено 2,5 тысячи самолётов, свыше 30 тысяч единиц бронетехники, подводные лодки, бронепоезда.
Люди отдавали не потому, что их заставляли. Они отдавали, потому что понимали: это их война.
В 1956 году Хрущёв одним постановлением ликвидировал промысловую кооперацию. Артели национализировали. Их имущество — станки, машины, помещения, которые люди строили сами — изъяли безвозмездно. Ссуды, которые артели выдавали своим членам, зачислили в государственный бюджет.
К 1960 году этот сектор был уничтожен почти полностью.
Уже в шестидесятых начались первые продовольственные трудности. Полки магазинов стали пустеть. Люди встали в очереди за самым необходимым. За хлебом.
Я не склонна к историческим сенсациям. Но вот что мне кажется важным: история Ферапонта Головатого — это не история про пропаганду и не история про идеальный СССР. Это история про человека, у которого были пчёлы, руки, совесть и чёткое понимание, что происходит.
Он не ждал, пока государство скажет, что делать.
Он просто поехал на рынок, продал мёд и купил самолёт.
Як-1, на котором летал Борис Ерёмин, сегодня стоит в Саратовском музее. Второй самолёт — Як-3 — Ерёмин пригнал туда же после войны своим ходом.
Оба целые.