Девочка сидела в большом кресле, поджав под себя ноги, и писала что-то карандашом в тетради. Допоздна. Она ждала отца, который редко появлялся дома. А через несколько лет, когда за её матерью пришли ночью, она не вышла из своей комнаты.
Не вышла попрощаться.
Валериан Куйбышев — один из самых влиятельных людей советской эпохи. Правая рука Сталина по экономике, архитектор первых пятилеток, человек, именем которого назвали целый город. История помнит его как государственного деятеля. Но почти не помнит того, что у него было двое детей — и обоим он так или иначе сломал судьбу. Хотя, казалось бы, старался.
Вот в чём парадокс этой истории: Куйбышев был неплохим отцом. По меркам своего времени и своей среды — даже хорошим. И именно это делает то, что случилось с его детьми, особенно невыносимым.
Сын Владимир появился на свет в феврале 1917 года — в самарской тюрьме. Его мать, революционерка Прасковья Стяжкина, была арестована за подпольную деятельность и осуждена на пять лет ссылки в Туруханский край. Но из-за беременности её оставили за решёткой. Куйбышев к тому моменту уже шёл этапом в Сибирь.
Революция освободила его по дороге. Прасковью — прямо в камере, где она умирала с новорождённым.
Демонстранты, громившие самарские тюрьмы, наткнулись на мать и младенца случайно. Срочно позвали врача. Та успела. Больше недели их не решались перевозить — так и держали в камере, пока оба не окрепли.
«Таким образом, моя биография началась с десятидневного тюремного стажа», — рассказывал Владимир уже много лет спустя. С иронией, не с горечью.
Куйбышев вернулся в Самару отцом. Принимал поздравления: с революцией — и с сыном. Казалось, эта история со счастливым концом могла сплотить семью. Так иногда бывает — общее испытание, общий ребёнок, общее будущее.
Не вышло.
В апреле 1919 года он ушёл. За два года разлуки успел влюбиться в другую революционерку — Евгению Коган. Прасковья осталась одна с сыном.
Но она не сломалась. Выучилась на шифровальщицу. Работала на Туркестанском фронте, потом в советском полпредстве в Италии. И — что совсем уже удивительно — сохранила с бывшим мужем ровные, почти дружеские отношения. Даже с его последней официальной женой.
Это не слабость. Это стратегия выживания.
Владимир рос без надрывов. С 1930 по 1933 год жил с отцом в Кремле. Выезжал с ним на дачу, ездил в отпуск. Окончил обычную семилетку, по совету Куйбышева пошёл в школу фабрично-заводского ученичества при авиазаводе. Занимался боксом, сдавал ГТО. Потом — морской техникум, практика на пароходе «Буг».
Там едва не погиб: судно попало в аварию. Куйбышев страшно переживал. Но увидеть сына живым не успел.
Пока Владимир приходил в себя в Ленинграде после той злополучной практики, отец скоропостижно скончался в Москве — в январе 1935 года. Ему было сорок шесть лет. Официальная версия — сердечная недостаточность. Некоторые историки до сих пор считают эту смерть подозрительно своевременной — Куйбышев знал слишком много о внутренних противоречиях в партийном руководстве. Но доказательств нет.
Владимир продолжил жить. Военно-инженерная академия. Великая Отечественная. Потом — работа архитектором. Он живо интересовался биографией отца: собирал материалы, участвовал в создании памятника, подарил музею грампластинку с записью выступления Куйбышева на съезде 1930 года.
О личной жизни Владимира почти ничего не известно. Он прожил до 2003 года — восемьдесят шесть лет.
А вот его сестре Галине не дали даже двадцати четырёх.
Она родилась в 1919 году — как раз тогда, когда отец уходил от её матери. Выросла с Евгенией Коган в Москве, но регулярно виделась с Куйбышевым. Писала ему письма — живые, тёплые, почти детские.
«Спасибо тебе за письмо, мой хороший, я пришла в дикий восторг. Я очень о тебе соскучилась...»
Она была творческой: писала стихи об индустриализации, сочиняла тексты о революционной деятельности отца. Настоящий продукт своей эпохи — искренней, убеждённой, идеологически вымуштрованной.
Но за внешней теплотой отношений с отцом скрывалась тревога.
«Мне кажется, что ты за последнее время стал ко мне хуже относиться. Это меня очень мучает… Я тебя люблю больше всех, ты должен этому верить».
Страх быть нелюбимой. Страх потерять единственного человека, которому она доверяла. Этот страх, судя по письмам, жил в ней постоянно.
В ноябре 1937 года арестовали её мать.
Евгения Коган занимала к тому времени высокий пост заместителя Моссовета. Обвинение — участие в «правотроцкистском центре». Стандартная формулировка большого террора, под которую подходил любой, кого нужно было убрать.
За ней пришли ночью.
Галина не вышла из своей комнаты.
Революционерка Ксения Чудинова, которую арестовали примерно в то же время и которая сидела с Евгенией в одной камере, вспоминала потом этот рассказ. Мать не осудила дочь. Сказала: «Я ведь сама воспитывала её в слепой вере в обоснованность арестов. Если наши органы кого-то берут, то наверняка есть основания».
Вдумайтесь в это. Мать оправдывала дочь, которая не вышла с ней проститься. Оправдывала системой, которая её же и уничтожала.
В июле 1938 года Евгения Коган была расстреляна.
Галина пережила мать меньше чем на четыре года. В 1942 году она умерла от менингита. Ей было двадцать три года.
Понимала ли она под конец, что произошло? Что мать была невиновна? Что она сама — живое воплощение той самой «слепой веры», о которой говорила Евгения в камере?
Мы не знаем. Источников не осталось.
Куйбышев хотел быть хорошим отцом. По-настоящему хотел — насколько это вообще было возможно для человека его склада и его эпохи. Он не бросал детей окончательно, переписывался, встречался, беспокоился.
Но он воспитал их в мире, где вера в систему важнее близких. Где ночной арест — это «наверняка есть основания». Где девочка не выходит попрощаться с матерью — и мать её за это не осуждает.
Это не жестокость. Это кое-что похуже — это норма.
И вот тут история задаёт вопрос, на который у неё нет ответа. Куйбышев строил советское будущее с полной самоотдачей. Пятилетки, индустриализация, плановая экономика. Он верил, что строит его для всех — в том числе для своих детей.
Сын выжил. Дочь — нет.
Будущее, которое он строил, не пощадило его собственную семью.