Галина Петровна работала в доме ребёнка двадцать один год. Знала запах каждого коридора, знала, как скрипит третья ступенька на лестнице, знала, что пятница — день завоза питания, а значит, в обед будет гречка, а не рис. Двадцать один год — и она никогда не поднимала голос на Тамару Сергеевну, заведующую. Никогда. Но в последнюю неделю сентября она вошла в ординаторскую и закрыла за собой дверь.
— Он не набирает вес, — сказала она. — Я смотрю четыре недели. Каждое утро. Он не набирает.
Тамара Сергеевна не оторвала взгляд от бумаг.
— Галина, Коновалов сказал — в норме.
— Коновалов смотрел его раз в две недели.
— Значит, два раза. Дважды сказал: в норме. Ты что, лучше врача знаешь?
Галина ничего не ответила. Вышла. В коридоре постояла минуту, глядя на дверь третьей группы, потом пошла к себе — переодеваться перед сменой.
Младенца звали Артём. В документах — Артём Игоревич, отчество по воспитателям, фамилия государственная. Три месяца и восемь дней. Галина знала его вес наизусть: три килограмма восемьсот при поступлении, три шестьсот через неделю, три семьсот, снова три шестьсот. Он не кричал так, как кричат здоровые младенцы. Он кричал иначе — тихо и упрямо, как будто экономил силы.
Галина взвешивала его каждое утро в шесть пятнадцать, до пересменки. Записывала в тетрадь в клеточку, которую купила сама, в магазине напротив. Дата, время, вес, съеденное. Воспитатели с ночной смены смотрели на неё так, словно она делала что-то странное. Она не объясняла.
Коновалов появлялся по вторникам. Пятьдесят четыре года, брюшко, хорошие ботинки. Он осматривал детей быстро, почти не снимая пальто. Галина однажды засекла: группа из девяти младенцев — двадцать минут. Она попробовала подойти к нему после обхода.
— Мне кажется, у Артёма плохая усвояемость. Он не набирает, и вот смотрите, я записывала...
Она протянула тетрадь. Коновалов посмотрел на обложку — и только на обложку.
— Галина... как вас, Петровна? Вы медсестра?
— Да.
— Вот и медсестрите. Кормите по расписанию, следите за температурой, вызывайте меня, если есть показания. Показаний нет. — Он вернул тетрадь, не открыв её. — И не надо самодеятельности, ладно?
Галина взяла тетрадь. Сложила аккуратно.
В тот вечер она позвонила дочери — поговорить ни о чём. Дочь спросила, как на работе. Галина сказала: нормально. Это была неправда. Но правда была слишком странной, чтобы её рассказывать: я слежу за ребёнком, которого никто не слышит, и не знаю, правильно ли то, что я делаю, и очень боюсь, что опоздаю.
На следующей неделе Артём весил три килограмма пятьсот.
Галина сидела в ординаторской и смотрела на цифру в тетради. Три пятьсот — это было меньше, чем при поступлении. Младенцы иногда теряют в первые дни, это нормально, но не в три месяца. Не после двух месяцев в учреждении с регулярным питанием.
Рядом сидела Оля, медсестра с соседней группы, молодая, год как после училища.
— Оль, — сказала Галина, — посмотри. Вот график.
Оля посмотрела. Нахмурилась.
— Это плохо?
— Я думаю — да.
— Ты говорила Коновалову?
— Говорила.
— И Тамаре Сергеевне?
— И ей.
Оля помолчала. Потом сказала — тихо, не глядя:
— Галина Петровна, я вам скажу честно... Мне ещё год до конца испытательного. Я не могу лезть в это. Вы понимаете?
Галина понимала. Она сложила тетрадь, встала, вышла.
В коридоре она остановилась у окна. За стеклом — двор, жёлтые тополя, лавочка. Она думала: может, Коновалов прав? Двадцать один год — и ни разу она не шла против врача. Ни разу. Может, правда — самодеятельность?
Она вернулась в группу. Взяла Артёма — он лежал и смотрел в потолок с тем особым выражением, которое она научилась узнавать: не сон и не бодрствование, а что-то в промежутке, экономия. Она подержала его немного. Он не повернул голову к её голосу.
Она положила его обратно.
Села за стол и написала в тетради: «Говорила врачу. Говорила заведующей. Отказали». Дата. Подпись.
На следующий день она позвонила в областную детскую больницу. Не в регистратуру. В отделение патологии новорождённых — напрямую, нашла номер через знакомую. Дозвонилась до врача по имени Дмитрий Александрович.
— Я опишу вам картину, — сказала Галина. — Три месяца, динамика веса вот такая. — Она продиктовала цифры. — Ест, но не усваивает. Реакция на звук есть, но слабая. Никаких диагнозов нет.
— Это не норма, — сказал Дмитрий Александрович. — Это надо смотреть.
— Я понимаю. Но у нас врач говорит — норма.
— Понятно. — Пауза. — Слушайте, а вы можете написать официальный запрос? Как медработник учреждения. Тогда мы обязаны ответить.
— Я могу, — сказала Галина.
— Запрос напишите на имя главврача. Мы возьмём ребёнка на консультацию.
Галина положила трубку. Посмотрела на стену. За стеной — группа, двенадцать детей, и Артём среди них.
Запрос она писала два часа. Не потому что не знала слов. А потому что каждый абзац — это был прямой вызов Тамаре Сергеевне. Двадцать один год. Три дня до конца месяца, когда выдают премию.
Она написала. Распечатала. Понесла к Тамаре Сергеевне.
Тамара Сергеевна прочитала медленно. Потом подняла взгляд.
— Ты понимаешь, что это означает проверку? Комиссию?
— Да.
— Ты понимаешь, что Коновалов — это Коновалов? У него связи в комитете.
— Понимаю.
— Галина. Я двадцать лет тебя знаю. Ты нормальный человек. Зачем тебе это?
Галина посмотрела на неё. Тамара Сергеевна не была злодеем. Она была уставшей женщиной шестидесяти лет, у которой отчёты, проверки, сметы, и ещё два года до пенсии.
— Подпишите, — сказала Галина.
Тамара Сергеевна подписала. Не сразу. С таким лицом, будто подписывала что-то своё — не запрос, а что-то другое.
Через четыре дня за Артёмом приехала машина из областной.
Консультация заняла три часа. Галина не была там — она ждала в учреждении, делала своё. Кормила, записывала, мыла руки. В половине шестого ей позвонила знакомая из больницы.
— Выявили мальчику синдром мальабсорбции. Плюс анемия. Если бы ещё месяц — было бы совсем плохо.
Галина сидела в пустой ординаторской. За окном было темно и шёл дождь.
Она открыла тетрадь в клеточку. Первая запись — двадцать восьмое августа: три восемьсот. Последняя — вчера: три пятьсот.
Двадцать один год она взвешивала, кормила, записывала. Никогда не шла против. Один раз пошла.
Она закрыла тетрадь. Убрала её в ящик стола. Встала, сняла халат, накинула куртку.
В коридоре горел жёлтый свет. Третья ступенька скрипнула под ногой — как всегда. Галина вышла на улицу, подняла воротник и пошла к автобусу.
Дождь был мелкий и холодный, и она не стала раскрывать зонт.