Акт освидетельствования лежал на столе незаполненным уже семь минут.
Андрей Петрович смотрел на Гришина. Гришин смотрел в стену. Пятьдесят два года, третья смена кряду на Сормовском заводе, бетонный цвет лица — такой бывает у людей, которые давно не спали или давно не просыпались по-настоящему. Прибор показал ноль. Координация в норме. Речь связная. Зрачки одинаковые.
И всё равно что-то было не то.
— Гришин, смотри на мой палец.
Тот проследил. Медленно, как будто палец летел сквозь воду.
— Ещё раз.
— Андрей Петрович, мне на смену. — Голос ровный. — Восемь минут.
— Знаю.
Андрей Петрович достал бланк. Сел. Снова посмотрел на Гришина — на то, как тот держит руки на коленях: аккуратно, неподвижно, как человек, который очень старается выглядеть спокойным.
За двадцать два года работы фельдшером на производстве Андрей Петрович видел разное. Видел людей, которые прятали похмелье за одеколоном и мятными пастилками. Видел тех, кто глотал что-то новое — дизайнерское, синтетическое, что приборы не брали вообще. Видел просто измотанных до предела — и иногда они выглядели так же.
Прибор показывал ноль.
Андрей Петрович поставил ручку на бумагу.
Кран был на северном пролёте. Высота сорок метров, вылет стрелы двадцать восемь. Гришин работал там три года, знал каждую кнопку. Нареканий не было. Зарплата сдельная — за смену выходило под восемьдесят тысяч, если не простаивать. Семья, ипотека. Всё как у людей.
Андрей Петрович знал всё это. Знал, что Семён Васильевич, начальник смены, уже звонил два раза. Знал, что замены нет, что монтаж корпуса по графику, что срыв — это скандал на всю неделю.
Он поставил галочку в графе «трезв» и расписался.
— Иди.
Гришин встал. Взял каску. У двери остановился, не оборачиваясь:
— Спасибо.
Это слово прозвучало как-то не так. Не как вежливость. Как что-то другое — тяжелее.
Дверь закрылась.
Андрей Петрович сидел и смотрел на акт.
Двадцать два года. Пятьсот двенадцать смен. Он не помнил точно, сколько раз подписывал вот так — когда прибор говорит одно, а что-то внутри говорит другое. Несколько раз точно. Один раз — с Колей Фроловым в девяносто восьмом — обошлось. Фролов потом сам пришёл, сказал: выпил накануне, испугался, думал уже отпустило. Обошлось.
Андрей Петрович поднялся, подошёл к окну. Из медпункта был виден угол северного пролёта — серый металл, пыль, небо в решётках балок. Крана не было видно. Только башня в отдалении.
Он достал телефон.
Семён Васильевич взял сразу.
— Васильич, ты Гришина отправил на кран?
— Ну. А что?
— Подожди его там. Сам посмотри — как он сегодня.
Пауза.
— Андрей Петрович, ты же подписал.
— Подождёшь?
Долгая пауза. Потом:
— Ладно.
Андрей Петрович положил трубку. Сел обратно. Взял акт, посмотрел на свою подпись. Буква «А», короткий хвостик. Двадцать два года одна и та же подпись.
Он убрал бумагу в папку.
Семён Васильевич перезвонил через сорок минут.
— Не пустил его. — Голос тихий, странный. — Гришин в раздевалке, я ему сказал — инструктаж внеплановый, посиди. Подошёл, поговорил. Он сам сказал. Таблетки снотворные, вчера вечером. Жена в больнице, не спал двое суток, взял что-то у соседки — не знал, что такое действие. Прибор — ноль, потому что не алкоголь. Но реакция...
Он не договорил.
— Понял, — сказал Андрей Петрович.
— Монтаж стоит.
— Понял, Васильич.
— Андрей Петрович. — Ещё одна пауза. — Ты как это... почувствовал?
Андрей Петрович посмотрел в окно. На серый металл. На небо в решётках балок.
— Не знаю, — сказал он честно. — Руки у него. Как держал руки.
Потом был разбор. Начальник производства Игорь Дмитриевич — сорок восемь лет, костюм, запонки — сидел во главе стола и говорил спокойно, как будто речь шла о браке в документации:
— Вы подписали акт. Юридически — трезв. Что вы хотите от нас?
— Я хочу, чтобы был порядок освидетельствования на новые классы препаратов. — Андрей Петрович не повышал голос. — Прибор не берёт снотворное. Нужен дополнительный тест.
— Тест стоит денег. Время стоит денег. Простой обошёлся нам в четыреста тысяч.
— Гришин стоит дороже, — сказал Андрей Петрович.
Игорь Дмитриевич посмотрел на него — не со злостью даже, с чем-то скучным, усталым:
— Андрей Петрович. Вы подписали бумагу. Потом сами позвонили Семён Васильичу. С точки зрения документа — у вас нет никакого основания. С точки зрения инициативы — вы создали нам проблему. Я не понимаю, чего вы добиваетесь.
Андрей Петрович понял, что ничего не добьётся. Не здесь, не сегодня.
— Я пишу служебную записку.
— Пишите.
Он встал и вышел.
Гришин поймал его в коридоре.
Стоял у стены — каска в руках, спецовка, лицо уже другое: не то бетонное, что утром, — живое, измотанное, человеческое.
— Андрей Петрович.
— Гришин.
— Я не знал, что так подействует. Честно. Думал — просто немного расслаблюсь, три часа, и всё.
Андрей Петрович смотрел на него.
— Жена как?
— Операция вчера. Говорят, нормально. — Гришин сглотнул. — Я два дня не спал. Просто два дня.
Они помолчали.
— Больше так не делай, — сказал наконец Андрей Петрович. — Позвони раньше. До смены. Я разберусь.
Гришин кивнул. Помолчал ещё.
— Я понимаю, что вы рисковали. Я имею в виду — подпись.
— Иди домой, Гришин.
Тот пошёл. Андрей Петрович смотрел ему вслед — широкая спина, тяжёлая походка человека, которого только что отпустило что-то большое.
Служебную записку он написал в тот же день. На двух страницах, с цифрами: восемь классов препаратов, не фиксируемых стандартным алкотестером, статистика производственного травматизма по стране за последние пять лет, три рекомендации. Отдал секретарю. Та взяла, не глядя, положила в стопку.
Он не знал, прочитают ли. Наверное, нет. Или прочитают через год, когда случится что-то, после чего придётся объяснять.
Андрей Петрович вернулся в медпункт. Убрал акт в архив — папка за второй квартал, уже почти полная. Протёр стол. Поставил чайник. За окном башня крана чуть повернулась — там уже работал второй машинист, смена шла.
Он сел. Взял пустой бланк освидетельствования. Посмотрел на графу «примечания» — маленькую, куда обычно никто ничего не писал.
Написал: «Реакция замедлена. Причина установлена. Допуск под мою ответственность».
Подчеркнул последние три слова.
Положил бланк на стол — рядом со стопкой таких же.
За окном кран поднимал балку. Медленно, ровно, как и должен.