На обеде Гриша буквально изводил Нарэка, практически вися у него на хвосте:
— Ну когда же у меня начнётся этот твой иммунитет? Когда я уже буду, как ты, видеть всех этих своих «клиентов» без вот этих дурацких очков? Я чувствую себя слепым котёнком в цирке!
Нарэк лишь разводил руками.
— У всех по-разному, — равнодушно пожал он плечами. — У меня, например, через три недели после трудоустройства открылось. Как раз бабушка из Армении приехала погостить. Ну и прихватила с собой… помимо тонн сладостей, кое-кого ещё.
Нарэк тяжело вздохнул, смахнув невидимую пылинку с рукава, словно стряхивая само воспоминание.
— Хорошо, я сейчас уже ко всему привык. А тогда… Боже, ты только представь картину. Вся семья за столом, улыбки до ушей, чай пьём, варенье едим. Тётя Гоар уже третий раз предлагает добавку, мама счастлива, бабушка довольна. А я один сижу бледный как полотно и вижу, как из её дорожной сумки выползает это… это Алышкер. Такой джинн-хулиган, пакостник низшего ранга.
Он на секунду закрыл глаза, будто снова это видел.
— Вылазит, потягивается, смотрит на меня… и, наглец, показывает язык! Да ещё и бормочет гадости под нос, без умолку. Причём исключительно мне , остальные-то его не видят!
Нарэк провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть воспоминания.
— Тут же хвастаться начал: «Я, — говорит, — в 1898 году целую партию вина в подвале у твоего пра-пра-деда проклял! Всё уксусом стало! Вот это была пакость! А в 1903-м я его любимый коньяк на три дня заколдовал — увидеть можно было только левым глазом! Он до смерти так и не понял, почему!»
Нарэк тяжело вздохнул, будто этот разговор у него до сих пор в ушах.
— «А в прошлом году, — продолжает, — я твоему дяде в потолок дохлую мышь засунул! Он три недели машину перебирал и мыл! Я от смеха чуть не лопнул!» И хохочет, гад, своими глазами-угольками сверкает. У него даже иронии никакой нет . Он искренне считает, что это великие подвиги!
— И пошло-поехало, — продолжил Нарэк. — Кровь мне попил, носки прятал — причём всегда один. Второй оставлял, чтобы надежду не терял. На клавиатуру садился, когда я сообщения писал — специально на кнопку «отправить», чтобы рассылать всем контактам подряд. Соль с сахаром постоянно путал! Я от него, пока он в гостях был, чуть не завыл.
— Интересно… — заинтригованно протянул Гриша. — Наверное, ты с армянскими духами как-то по-особенному работаешь? Своих же, земляков, понимаешь с полуслова?
— Не-е-ет! — Нарэк так искренне и громко рассмеялся, что чуть не поперхнулся. — Как раз наоборот , близко не подпускаю!
Он увидел абсолютно потерянное лицо Гриши и поспешил объяснить:
— Понимаешь, наши, армянские духи, стоит им только узнать в тебе земляка, сразу начинают: «Брат, брат, помоги!». А по их хитрющим, сладким рожам сразу видно, что за словом «брат» у них прячется простое: «Лох!»
Он хмыкнул.
— Причём они это даже не скрывают. Просто улыбаются шире и начинают припоминать, что твой прадед в позапрошлом веке был должен их дедушке три мешка муки.
— В принципе, все вредные духи считают людей лохами. Но от своих… знаешь, как-то особенно горько и обидно это слышать. Особенно когда этот «брат» сидит на твоём любимом кресле, жрёт твой сыр из холодильника и по сто раз рассказывает, как он полвека назад пролил тёткино вино, а тётка до сих пор думает, что это кошка виновата.
Гриша на секунду задумался, переваривая услышанное, и пришёл к выводу, что, в принципе, слышать «лох» от кого бы то ни было , действительно всегда неприятно.
Даже от мифологического существа.
— И что, он до сих пор у тебя живёт? — осторожно спросил Гриша.
— Слава богу, нет, — с чувством сказал Нарэк. — Он теперь опять с бабушкой. Сказал, что Москва ему не понравилась. Слишком шумно, слишком много людей, воздух не тот. И я, говорит, ему тоже не понравился. Цитирую: «Ты, брат, совсем зазнался. Раньше боялся — было весело. А теперь… теперь ты вон даже психологом стал, про чувства со мной разговариваешь. Не надо мне твоей психологии, она для людей, а я дух древний! Я вообще в интернете начитался , у вас там одна чушь написана! Эти ваши Фрейды, Юнги… Скажи, кто из них тысячу лет прожил? То-то же!»
Нарэк даже голос повысил, подражая интонациям Алышкера.
— И уехал. С бабушкой, естественно.
***
У Гриши осталась последняя клиентка.
Одна.
Всего одна.
А потом учёба. Светочка сказала, что в техническом кабинете его уже заждались фолианты с МКБ для нечисти и, кажется, интерактивный тест «Угадай проклятие по симптомам».
Гриша уже почти радовался.
Почти.
Потому что дверь открылась без стука.
И в кабинет вошла Она. Высокая. Очень стройная. Густые осветлённые волосы до пояса. Глаза узкие, тяжёлые, тёмные такие, что под их взглядом хотелось либо провалиться сквозь землю, либо немедленно встать по стойке смирно.
Гриша машинально, чисто рефлекторно, глянул в планшет.
Пальцы сами набрали: «Гиляна-шулма».
Экран моргнул и выдал:
Гиляна-шулма— калмыцкая мифология, степная ведьма. Обладает даром внушения и контроля. Считает себя даром мужчинам, на деле — источник постоянных проблем. Рекомендуется соблюдать крайнюю осторожность в формулировках. Самооценка зашкаливает. Последствия для неподготовленного собеседника: от лёгкого помешательства до полной потери воли.
— Охренеть, — одними губами прошептал Гриша.
Он поднял глаза.
Она двигалась спокойно. Неторопливо. С таким видом, будто всё пространство вокруг принадлежало ей по праву рождения. И, судя по всему, так оно и было.
Она остановилась перед креслом и посмотрела на Гришу.
Долго.
Очень внимательно.
Потом села.
И только после этого сказала:
— Вы психолог.
Это было утверждение, а не вопрос. Гриша почему-то почувствовал, что если бы он ответил «нет», она бы просто встала и ушла, не тратя больше ни секунды.
— Да.
— Хорошо.
Она слегка наклонила голову.
— Тогда объясните мне одну вещь.
Пауза.
— Что случилось с мужчинами?
Гриша несколько секунд молчал.
— В каком смысле?
— В прямом.
Она произнесла это спокойно, без эмоций. Как констатируют факт: «на улице дождь», «сегодня вторник», «мужчины перестали быть мужчинами».
— Раньше они были сильнее. Упрямее. Смелее. Сейчас… — она едва заметно усмехнулась, и в этой усмешке было столько презрения, что хватило бы на целый легион, — они просто придурковатые лайкари.
Гриша кивнул, делая вид, что такое начало сессии для него — обычное дело.
— То есть вас беспокоит изменение мужского поведения.
— Меня беспокоит, — сказала она холодно, — что они перестали соответствовать.
— Чему?
— Мне.
Пауза.
Короткая. Ёмкая. В ней поместилось всё: тысячелетие женской гордости, разочарование в современном мире и абсолютная уверенность в собственной исключительности.
Гриша сделал пометку в блокноте. Рука чуть дрогнула, но он решил, что это не считается.
— Скажите, Гиляна… как обычно начинаются ваши отношения с мужчинами?
Она пожала плечами с грацией, которой позавидовала бы любая королева.
— Они видят меня.
— И?
— Этого достаточно.
— Что происходит дальше?
— Они начинают добиваться.
— Как именно?
Она на секунду задумалась. По её лицу пробежала тень воспоминаний — судя по выражению, не самых скучных.
— По-разному.
— Пример?
— Один убил ради меня своего друга.
Она сказала это так же спокойно, как люди обычно говорят «принёс цветы» или «заварил чай». Гриша моргнул. Потом ещё раз. Ручка в его руке издала лёгкий хруст.
— Другой сжёг дом своей жены, — продолжила она, задумчиво глядя в окно. — Чтобы я поверила, что он действительно свободен.
Пауза.
— Третий продал бизнес и переехал в другой город. Потому что я сказала, что мне там душно. — Она слегка пожала плечами. — Я не просила. Они сами.
— Четвёртый... — она на секунду замялась, но скорее для эффекта, чем от смущения, — четвёртый написал завещание на моё имя. Через две недели после знакомства. Потом его нашли в машине с закрытым гаражом.
Гриша перестал дышать.
— Пятый... ну, пятый просто сошёл с ума. Но это уже не так интересно.
Она посмотрела на него с лёгким любопытством.
— Вы что-то записываете?
Гриша посмотрел на блокнот. Там было написано: «Убил друга, сжёг дом, продал бизнес, завещание, суицид, психоз». Ровным, почти каллиграфическим почерком. Видимо, от стресса.
— Да, — сказал он хрипло. — Профессиональное.
— А потом? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Потом они надоедают.
— Быстро?
— Иногда через месяц. Иногда через год.
— Почему?
Она посмотрела на него так, будто вопрос был странным до абсурда.
— Они начинают требовать.
— Чего?
— Взаимности.
Гриша снова сделал пометку. «Нарциссические черты. Инструментальные отношения. Обесценивание партнёров», — вывел он в блокноте, стараясь, чтобы почерк оставался разборчивым.
— А вы?
— Я не обязана.
Пауза повисла в воздухе, густая и тяжёлая, как степной зной.
Он посмотрел на неё внимательно. Очень внимательно. Как смотрят на сложный механизм, который вот-вот должен либо заработать, либо взорваться.
— Гиляна… скажите честно. Вы когда-нибудь были в отношениях, где вас интересовал другой человек? Не как отражение вашей красоты, не как поклонник, не как инструмент для подтверждения вашей ценности… а просто живой человек?
Она не ответила сразу.
Потом сказала:
— Меня интересует только сильный мужчина.
— И вы встречали таких?
Она слегка улыбнулась. Улыбка была красивой, но какой-то... стеклянной.
— Сначала они кажутся сильными.
— А потом?
— Потом ломаются.
— Что вы имеете в виду?
— Они начинают бояться.
— Чего?
Она посмотрела прямо в глаза. Взгляд был тяжёлым, как взгляд удава, который уже выбрал жертву, но пока просто изучает.
— Меня.
Гриша слегка откинулся в кресле. Мухомор в углу, кажется, затаил дыхание.
— А как именно вы проверяете их силу?
— Очень просто.
— Как?
— Я смотрю, сколько они выдержат.
— Чего?
— Меня.
— Вы их проверяете?
— Конечно.
— Как?
Она спокойно, будто речь шла о рецепте национального блюда, перечислила:
— Я унижаю. Проверяю ревность. Заставляю доказывать любовь. Иногда исчезаю.
Она пожала плечами.
— Сильный мужчина выдержит.
Гриша несколько секунд молчал. Потом сделал глубокий вдох.
— А если не выдерживает?
— Значит, он слабый.
— И что вы делаете?
— Ухожу.
Он закрыл блокнот. Положил ручку. Посмотрел на неё максимально мягко, как учат в институте — «эмпатический контакт при сохранении границ».
— Гиляна, скажите, а вы когда-нибудь чувствовали себя... одинокой?
Она замирает. Взгляд становится жёстче.
— Что за глупый вопрос? Я — и одинокая? У меня полно подруг! Вернее... знакомых. Которые завидуют, но это же нормально.
— А близких?
— Близких... — она морщит лоб. — А я не навязываюсь. Я не из тех, кто за дружбой бегает.
— Гиляна… можно я задам вам неприятный вопрос?
Она спокойно кивнула. Даже с каким-то интересом.
— Вы уверены, что проблема в мужчинах?
Она посмотрела на него.
Долго.
Очень долго.
— Конечно.
— Почему?
— Потому что они не выдерживают.
— Чего именно?
— Меня.
Гриша вздохнул. Этот вздох вместил в себя все лекции по психологии личности, все часы практики и всю ту абсурдность ситуации, в которой он сейчас находился.
— Понимаете… есть один психологический механизм.
Она слегка прищурилась.
— Какой?
— Когда человек уверен, что все вокруг должны соответствовать его ожиданиям. Когда он считает себя центром отношений.
Он говорил спокойно. Очень аккуратно. Как идёт по минному полю, где каждая мина — это её самолюбие.
— Когда другой человек воспринимается не как партнёр… а как инструмент для подтверждения собственной значимости.
Её глаза стали холоднее. На пару градусов. Может, на все десять.
— Продолжайте.
— Такой тип личности в психологии называется нарциссическим.
Пауза.
— Вы хотите сказать… — медленно произнесла она, и в её голосе впервые появились настоящие, живые эмоции, — что я нарциссическая сука с тяжёлым характером?
— Я хочу сказать, что ваши отношения построены не на близости. А на власти.
Он посмотрел на неё спокойно. Твёрдо. Но без агрессии.
— Вы не ищете партнёра. Вы ищете поклонника. И как только человек перестаёт играть эту роль… вы теряете к нему интерес.
Она молчала.
Очень долго.
Гриша добавил мягче:
— Это не роковая женщина, Гиляна. Это защитная стратегия. За ней обычно прячется тот, кто однажды не получил достаточно любви. И теперь всю жизнь доказывает себе, что достоин её. Только доказательства выбирает такие, что люди просто не выдерживают.
Гриша мягко, очень осторожно продолжает:
— Знаете, бывает так, что человек кажется очень уверенным, сильным, даже неприступным. А внутри... там маленькая девочка, которая просто хочет, чтобы её любили. Не за красоту, не за то, что она «подарок». А просто так.
Шулма смотрит на него с подозрением.
— Ты это к чему?
— Я к тому, что мужчины уходят не потому, что вы «слишком хороши». Они уходят, потому что с вами тяжело. Потому что вы не подпускаете близко. Потому что боитесь, что если покажете слабость — вас перестанут любить.
— Слабость? — она вскидывает бровь. — Я никогда не бываю слабой. Слабость — это для неудачниц.
— А вы пробовали?
— Что?
— Быть слабой. Хотя бы раз. Признаться, что вам нужна поддержка. Что вы не «дар мужчинам», а просто живая женщина, которой иногда бывает больно, одиноко и страшно.
Тишина. Шулма смотрит в окно. В её глазах что-то меняется. На секунду — всего на секунду — маска спадает, и Гриша видит то, о чём писали в книгах: хрупкую, раненую девочку, которая всю жизнь строит крепость из своего превосходства.
— Быть слабой... — шепчет она. — А если тогда перестанут по мне сохнуть?
— А если вы так и проживёте всю жизнь в крепости, где кроме вас никого нет? — мягко спрашивает Гриша.
Долгая пауза. Шулма достаёт зеркальце, смотрит на себя, поправляет волосы. Потом убирает.
Она вдруг тихо усмехнулась. Странно — в этой усмешке не было прежнего холода.
— Значит, проблема всё-таки во мне.
— Частично.
— А не в мужчинах.
— Нет.
Она сидела неподвижно. Потом медленно поднялась. Подошла к двери. Остановилась.
И сказала:
— Интересная теория, психолог.
Она повернулась. Посмотрела на него как на букашку под микроскопом.
— Но есть одна проблема.
— Какая?
Она улыбнулась. Впервые за всю сессию — настоящей улыбкой.
— Я получаю от этого огромное удовольствие.
Пауза.
— До свидания, психолог.
Дверь закрылась. Гриша выдохнул. Посмотрел на мухомор.
— Ну что, — спросил он у него, — как тебе такая клиентка?
Мухомор промолчал. Но Грише показалось, что он слегка поник.
— Вот и я о том же.
***
А вот в отделе архива дела шли из рук вон плохо.
Поднявшись на несколько этажей и кое-как их проверив, они столкнулись с новой, совершенно неожиданной проблемой. В принципе, пара-тройка сомнительных кандидатов нашлась, но те наотрез отказались иметь какие-либо дела с Диогеном. У всех была одна и та же заученная цитата, произносимая с таким выражением, будто они репетировали её годами:
— С этим котом? Нет, спасибо. Он мне хуже горькой редьки!
Собравшись смертельно усталые в конце рабочего дня в своём архиве, они едва не переругались насмерть.
— Нет, вы только посмотрите на них! — сорвавшимся до визга голосом начала Наталья Михайловна, яростно тыча пальцем в список, который от такого обращения, кажется, начал дымиться. — Один только о деньгах и думает! Я ему про долг перед родиной, а он мне: «А какой оклад? И премиальные за риск?». Я ему про вечность, а он про тринадцатую зарплату!
— Другой на Бали летит! — с театральной тоской подхватила Светлана Ивановна, закатывая глаза так, что, казалось, они сейчас сделают полный оборот. — Говорит: «Мой внутренний баланс и чакры важнее какого-то Духа Места!». Я ему: «Там мир рухнет!», а он: «А на Бали тоже рухнет? Там же энергетика особенная».
— Третий в игрушки по ночам сидит! — горько фыркнула Елена Владимировна, поправляя очки, которые от возмущения всё время съезжали. — Спросила, готов ли он к подвигу. А он: «Подождите, у меня тут гильдия рейд проходит, подвиг может и подождать». Я говорю: «Подвиг не ждёт!», а он: «Танк не ждёт, если я отойду , всех порежут».
— А эти? — с леденящим презрением в голосе вступила Наталья Викторовна, поведя плечом, будто отряхиваясь от чего-то мерзкого. — Причёска такая, маникюр, педикюр… Смузи на завтрак, спирулина на обед и пссилиум на ужин! От них даже вещее око видеть перестаёт — глаза режет запах эфирных масел и селф-кремов! Где в них сталь? Где огонь? Где тот самый дух, который горы сворачивает? Они горы сворачивать не будут ! Они спросят, есть ли там коврик для йоги!
Все разом повернулись к Диогену, который беспомощно, мрачно развалился на стуле, как тряпичное изделие, из которого вытрясли всё содержимое.
— А тебя кто просил людей до белого каления доводить? — в унисон, с убийственным спокойствием выдохнули они. Четыре голоса слились в один хор праведного гнева. — Ведь можно было бы пару штук «выдернуть» для миссии, а теперь они от нас, как от чумы, шарахаются! Ты им как красная тряпка для быка, между прочим! И мы теперь в том же списке, потому что с тобой работаем!
Кот медленно поднял на них исполненный страдания взгляд. В глазах его плескалась такая глубина обиды, что хватило бы на целый океан.
— Кого «выдернуть»? — с горькой, язвительной иронией прошипел он. — Того, у кого обиды крепкие на невинные шутки? Так? А я что такого сделал-то? Я просто хотел, чтобы люди улыбались!
— Бухгалтерия! Я что, зло какое-то совершил? — возмущённо продолжил кот, размахивая лапой так, что с ближайшей полки слетела папка с надписью «Пророчества, не сбывшиеся по вине кота». — Ну, подменил их дорогой кофе на цикорий. Подумаешь! Зато полезно! Ну и добавил в их любимый калькулятор кнопку, которая вместо цифр печатала: «А можно аванс?». Они же сами виноваты , считают целый день, как стервятники над отчётами! Я им просто разнообразие внёс! Оживил рутину!
Он загнул палец и разгорячился ещё больше.
— А эти важные, с пятого этажа, которые с инвесторами общаются! — продолжал он, набирая обороты. — Ну, подшутил слегка. В самый разговор по видеосвязи с каким-то лондонским лордом я им картинку вставил — будто они все сидят в зале, а у меня на голове корона и я за ними главный. Смешно же! А они чуть не подписали контракт, думая, что это наш новый директор. Ну и что? Зато теперь у них тема для обсуждения на корпоративах!
Вещуньи смотрели на него молча. Каменно. Четыре статуи возмездия.
Кот, почувствовав, что поддержки не будет, только сильнее разошёлся.
— Ну и ладно, отдел безопасности! — отчаянно фыркнул Диоген, видя их непроницаемые лица. — Эти вообще кошмар! Ходят, всё проверяют, ко всем придираются. Я им все кодовые замки на дверях перепрограммировал. Теперь, чтобы открыть, нужно не цифры набирать, а мяукнуть определённую мелодию. «В лесу родилась ёлочка», если что. Пусть тренируются! Им полезно! Развивает дыхательную систему!
Он тяжело вздохнул, глядя на их неумолимые лица.
— Ну это же смешно! — взмолился кот, и в его голосе послышались нотки отчаяния. — А что я с отделом кадров сделал? Ничего! Просто немного оживил их тесты для соискателей. Вопрос «Кем вы видите себя через пять лет?» теперь, если отвечают «вашим начальником», тест пишет: «Цель амбициозная. Рекомендуется к найму для мотивации текущего руководства». Они до сих пор не могут понять, кто взломал их базу! А это просто шутка!
Он нервно прошёлся по архиву, хвост раздражённо дёргался, сметая пыль с нижних полок.
— А IT-отдел! — продолжил он, уже почти задыхаясь от обиды. — Я им просто оптимизацию предложил! Сказал: «Зачем вам двадцать серверов, если можно просто поверить в облако?» Они почему-то не оценили метафору. Один программист потом три часа пытался объяснить мне, что такое резервное копирование! Я ему сказал: «У меня память на семь веков вперёд, какое ещё резервное?» — так он меня из чата выгнал! Из общего чата, представляете?!
Кот загнул ещё один палец, уже почти не глядя на лапу.
— А маркетинг! — продолжил он с новым возмущением. — Я им предложил гениальную концепцию. «Наша корпорация — дыхание вечности». Очень красиво! Мифологично! А они сказали, что я «слишком абстрактный для фокус-группы» и что вечность плохо продаётся в квартальном отчёте! Сказали, что людям нужно что-то более конкретное, например, «скидка на второй товар»!
Он остановился и обвёл их взглядом, полным глубокой обиды.
— И что в этом такого? Я же вношу разнообразие в их серые будни! Скорость мысли повышаю! Креативность развиваю! А они… они меня в чёрный список внесли и ставят на собраниях стул далеко от розетки, чтобы я ноутбук не мог зарядить! Вот она, людская неблагодарность! Невинные же шутки! А они, неблагодарные, веками злопамятствуют!
Он уже собирался продолжить, но вдруг вспомнил ещё.
— А, да! — кот вскинул лапу, чуть не сбив светильник. — Столовая! Я вообще ничего плохого не сделал! Просто слегка переписал меню. Теперь вместо «комплексный обед» там написано «испытание духа». Для мотивации! Чтобы люди понимали, что обед — это не просто приём пищи, а подвиг! Они почему-то не оценили философскую глубину!
Вещуньи смотрели на него так, как смотрят на человека, который только что признался, что случайно подпалил библиотеку, а теперь удивляется, почему все кричат.
— Теперь нам боком твои шутки выходят! — не выдержала Наталья Михайловна, и её голос внезапно дрогнул от полного бессилия. — Кандидатов у нас ноль! Ни одного! Даже тех, кого мы уговаривали, теперь бегут, как от огня!
— Господи, — с неподдельным, животным ужасом прошептала Светлана Ивановна, закрывая лицо руками, — я не хочу просто исчезнуть из-за того, что наш проводник… окончательно зажрался!
— И стал совершенно профнепригоден! — жёстко, как приговор, добавила Елена Владимировна, сверкнув глазами так, что очки чуть не треснули.
Диоген замер на месте, будто его окатили ледяной водой. Шерсть на его спине мгновенно встала дыбом, хвост превратился в пушистую щётку.
— Я?! Я зажрался?! Я профнепригоден?! — его голос из шипящего шёпота перешёл в оглушительный, яростный рёв, от которого с полок посыпалась пыль. — Да вы на себя посмотрите! Вы — Вещуньи! Вам должно было Вещее Око подсказать, где искать! А вы что?!
Он тяжело дышал, смотря на них полными горькой обиды глазами.
— Связался с вами… Думал, помощь от вас какая будет. Ан нет! Вечно у вас то платье не то, то маникюр облупился, то «ой, я на педикюр опоздаю», то «ой, у меня чакры не в балансе»! Вместо того чтобы судьбу мира вершить, вы по спа-салонам шастаете!
— Ах, вот как! — вскочила, как ошпаренная, Наталья Михайловна, с лицом, побагровевшим от ярости. — А сам-то?! Кот-философ. Баюн. Это что за зверь такой? Ты вообще кто по сути своей?!
— Меня так бабушка назвала, когда котёнком маленьким подобрала! — взвыл Диоген с искренней, детской болью, и в его голосе послышались слёзы. — Не трогайте вы бабушку, это святое! Это единственное, что у меня святого осталось!
Воцарилась тягостная, звенящая пауза, которую нарушила Светлана Ивановна, и её голос прозвучал с ледяной, убийственной вежливостью.
— Кстати, о бабушке… К ней, случаем, добры-молодцы захаживали недавно? Не заглядывали на огонёк?
— Точно! — тут же подхватила Наталья Михайловна, в глазах которой зажёгся опасный огонёк. — Ну, как раньше водилось: «Напои, накорми, баньку истопи, сказку расскажи». Может, там кто завалялся?
— Вот, всегда эти богатыри халявщики были, — театрально вздохнула Елена Владимировна, закатывая глаза. — То им баньку, то им кашу, то им медовухи налей.
Диоген вдруг поднял голову. В его глазах вспыхнула новая, жгучая обида.
— Издеваетесь? — прошипел он, и в его голосе зазвенели настоящие, горькие слёзы. — Где вы в современном Дальнем Подмосковье богатырей найдёте? Да мы там избу за высоким забором прячем, как какую-нибудь контрабанду! И знаете что? Никто не просится «напои, накорми»! Ни-ко-го!
Он с такой силой ткнул лапой в сторону воображаемого Подмосковья, что чуть не потерял равновесие и не рухнул со стула.
— Она занята! — продолжил он, уже не в силах остановиться. — Её отвлекают мошенники по мобильному: «Бабушка, скажите код из четырёх цифр, ваш внук попал в аварию, ему срочно нужна помощь!» И пошло, и поехало! Хобби теперь у неё появилось, — его голос сорвался на визгливую, отчаянную нотку. — Она и порчи на них насылала, и проклятия, и болезни! Теперь на смерть делает! Профессионально! И что вы думаете? Одни убытки! Их от этого ещё больше становится! Как тараканов травить — плодятся в геометрической прогрессии! А у неё потом нервы, давление скачет… Она ведь пожилой уже человек! Ей такие битвы со злом не по силам! Я ей говорю: «Бабушка, оставь ты их, не связывайся», а она: «А кто, если не я?».
Он закончил, тяжело дыша, и в его фигуре читалось горькое отчаяние не проводника, а внука, который бессилен защитить свою старушку от реалий нового, ужасного времени.
— Бабушка!.. — голос Диогена внезапно сорвался, став тонким, потерянным, детским. — Моей бабушки тоже не будет! Никого не будет! И баньки не будет! И бабушкиных пирожков! И её ворчания, что я мало ем!
Отчаяние в архиве стало таким густым и липким, что его, казалось, можно было потрогать руками. Оно оседало на стеллажах, смешиваясь с пылью веков.
— Всё, — Диоген решительно, с надрывом встал, смахнув с пиджака несуществующие соринки. — Мне надо. Срочно. Выпить. Бар! Я в бар!
— С Нарэком? — автоматически, вспомнив старую схему, уточнила Светлана Ивановна.
— Можно и с Нарэком, — мрачно буркнул кот, засовывая телефон в карман и пытаясь попасть когтем в кнопку вызова. — Уже всё равно… Какая разница, с кем пить перед концом света.
Но через минуту он вдруг дёрнулся, будто его ударило током.
— Нарэком?.. Ну конечно, НАРЭК!
Вещуньи, как по команде, переглянулись, и в их глазах одновременно вспыхнула одна и та же спасительная мысль. Четыре пары глаз загорелись надеждой.
— У него сердце светлое, — почти благоговейно прошептала Елена Владимировна, прижимая руки к груди.
— И не трус, — утвердительно кивнула Наталья Михайловна. — Я помню, как он в том году в одиночку с обезумевшим лешим справился.
— Благородный, — добавила с надеждой Светлана Ивановна. — И дороги у него всегда чистые.
— И хитрости в нём нет, — заключила с облегчением Наталья Викторовна. — Ни капли. Совсем не умеет притворяться.
— И главное! — Баюн уже судорожно, лихорадочно листал контакты в телефоне, его когти отчаянно стучали по экрану, оставляя царапины на стекле. — Он не скажет, что не хочет иметь со мной дел! Он же друг! Он меня ещё ни разу не послал! Даже когда я его в три ночи будил!
Он нашёл номер, прижал трубку к уху, зажмурившись в мучительном ожидании.
— Нарэк? Брат! Братишка, привет! — затараторил он, не давая собеседнику вставить ни слова. — Где ты?.. А, вот! Слушай, бар-то в силе? А давай сегодня, а? У меня большие проблемы. Очень большие. Мне помощь нужна. Ты на машине? А, да ну её, машину! Я сейчас договорюсь, пусть до утра на стоянке начальства постоит. Отлично! Встречаемся у входа! Жди! Я лечу!
Он бросил телефон на стол с таким видом, будто только что в одиночку победил того самого Духа Места, и телефон жалобно звякнул, но выдержал.
— Всё, — театрально провозгласил Диоген, поправляя пиджак и принимая величественную позу. — Иду вербовать первого богатыря. Методом душевной беседы и культурного отдыха. Бар, виски, душевный разговор — и дело в шляпе!
— Нам тоже нужно посетить одно из этих культурных заведений, — властно, возвращая себе достоинство, заявила Наталья Михайловна, подбирая сумочку и поправляя воротник.
— Однозначно, — сразу же поддержала Елена Владимировна, с тоской глядя на свой маникюр и вздыхая так, будто он уже пострадал от конца света. — После такого стресса мне требуется арт-терапия в виде хотя бы одного мохито. Или двух. Или трёх.
— И потом, — деловито добавила Наталья Викторовна, сметая в ящик стола папки с грифом «Вечно секретно» и даже не глядя, куда они падают, — если уж отправлять нас в небытие, то только после порции тирамису и хорошего коктейля. Я не намерена встречать конец света с чувством невыполненного долга перед своими вкусовыми рецепторами.
— Какое это счастье , быть просто дамами, которые случайно зашли выпить по бокалу вина, — с лёгкой, почти девичьей улыбкой ответила Светлана Ивановна, поправляя причёску и глядя на своё отражение в тёмном экране монитора.
И вся компания , кот впереди, четыре вещуньи за ним гордо направилась к выходу из архива. Навстречу бару, виски и, возможно, спасению мира. Или хотя бы хорошему вечеру.