Около 1008 года. Киото. Дворец Хэйан.
Женщина по имени Мурасаки Сикибу — фрейлина при дворе — пишет книгу. Не стихи, не дневник, не письма. Книгу с несколькими десятками глав, сложной хронологией, множеством персонажей, развитием характеров и сквозной темой.
Её называют первым романом в истории мировой литературы. «Гэндзи-моногатари» — «Повесть о Гэндзи».
Главный герой — блестящий принц, покоритель женских сердец. Но по-настоящему книга о другом: о женщинах, которые его окружают. О том, как они живут — в постоянной зависимости от воли мужчин, в ожидании посещений, в страхе быть забытыми. О том, как красота и образованность дают иллюзию значимости, но не защиту.
Мурасаки Сикибу написала первый роман — и он был о том, насколько стеснённым было её собственное существование.
Это не совпадение. Это художественный документ.
Что случилось с ведической Индией — и почему потребовался Ману
Индия ведической эпохи — примерно 1500–600 лет до нашей эры — была обществом, в котором женщины имели право выбирать мужа самостоятельно, без родительского согласия. Женщина была «главой дома» в буквальном смысле — она управляла экономикой семьи. Среди текстов этого периода сохранились гимны, авторство которых приписывается женщинам — риши, мудрецам, получавшим откровение наравне с мужчинами.
Это не матриархат. Это общество с реальной женской субъектностью внутри патриархальной рамки.
Затем появились «Законы Ману».
Датировка этого текста спорна — примерно между 200 годом до н.э. и 200 годом н.э. Но содержание недвусмысленно: женщина должна в детстве подчиняться отцу, в браке — мужу, в старости — сыновьям. Самостоятельное существование не предусмотрено ни на одном жизненном этапе.
«В детстве женщина должна быть подчинена отцу, в юности — мужу, по смерти мужа — своим сыновьям. Женщина не должна быть самостоятельной».
Текст написан на санскрите, цитируется по сей день в правовых дискуссиях.
Почему произошёл этот сдвиг? Историки указывают на несколько факторов: рост военной нагрузки, связанной с завоевательными походами; усиление брахманского жречества, заинтересованного в чёткой ритуальной иерархии; и постепенное вытеснение матрилинейных традиций патрилинейными в ходе интеграции разных народов под единым сводом правил.
Мanu не был неизбежен. Это было политическое и теологическое решение — кодифицировать один набор норм ценой других.
Деваdasi: матриархат внутри храма
В индийских храмах существовал институт, который не вписывался ни в одну из стандартных категорий.
Девадаси — буквально «служительницы бога». Женщины, посвящённые храму. Они исполняли ритуальные танцы — и именно через них сохранились классические формы индийского танца: Бхаратанатьям, Одисси, Мохиниаттам. Без девадаси эти традиции были бы потеряны.
Но система их существования была устроена принципиально иначе, чем всё, что окружало их в обществе.
Девадаси не были замужем в привычном смысле. Они выбирали партнёра сами — это называлось «союзом с богом», но практически означало личный выбор. Они были экономически независимы — получали земельные наделы и доходы от храма. Внутри храмовой общины они жили по матрилинейному принципу: имущество переходило по женской линии, общиной управляла старшая женщина.
Это был, по сути, маленький матриархат внутри патриархального общества — и он существовал, потому что был обёрнут в религиозную оболочку.
Когда в XIX веке британская колониальная администрация и индийские реформаторы объявили систему девадаси «храмовой проституцией» и добились её запрета в 1924 году, они уничтожили именно эту часть — экономическую независимость, право выбора, матрилинейный порядок. Вместе с ними едва не погибли и сами танцевальные традиции.
Танцовщицы, которые сейчас исполняют Бхаратанатьям на международных сценах, исполняют то, что сохранили девадаси.
Как шёлковый червь изменил положение китайских женщин
Китайская легенда приписывает открытие шёлка императрице Лэй Цзу. Около 2700 года до нашей эры она пила чай в саду, и в чашку упал коконn шелкопряда. Пытаясь его извлечь, она размотала непрерывную нить длиной несколько сотен метров.
Независимо от того, была ли Лэй Цзу реальным историческим лицом или легендой, факт остаётся: производство шёлка на протяжении тысячелетий было преимущественно женским трудом. Разведение шелкопряда, сбор коконов, размотка нитей, ткачество — всё это делали женщины.
И это был труд экономически значимый. Шёлк был не просто тканью — он был валютой в международной торговле, дипломатическим подарком, показателем цивилизационного уровня. Женщины производили один из главных экспортных товаров Китая.
При этом начиная с VI века до н.э. конфуцианская доктрина последовательно выдавливала женщин из публичного пространства. Запрет на развод по инициативе жены. Запрет вдовам выходить замуж повторно. Разделение мальчиков и девочек с семи лет. Постепенное сокращение прав наследования.
И всё это — параллельно с тем, что экономика страны во многом держалась на женском труде.
Это противоречие не было никем замечено. Или было замечено — и проигнорировано. Что само по себе показательно.
Практика бинтования ног: когда красота стала инструментом ограничения
С X по начало XX века в Китае существовала практика, которую принято описывать как «идеал красоты». На самом деле это был инструмент социального контроля с вполне конкретными функциями.
Бинтование ног начинали в возрасте четырёх-шести лет: кости стопы принудительно деформировались так, что взрослая женщина не могла ходить нормально. «Золотой лотос» — ножка около 10 сантиметров — считался признаком аристократизма и женственности.
Практически это означало одно: женщина с забинтованными ногами не могла далеко уйти. Она была физически привязана к дому.
Это была не просто мода. Это была архитектура зависимости, встроенная в тело.
Бинтование было распространено преимущественно среди ханьского населения и в высших и средних слоях. Крестьянки, которым нужно было работать в поле, нередко избегали этой практики — что само по себе говорит о её подлинной цели.
К началу XX века реформаторы, включая китайских феминисток и националистов, начали кампанию против бинтования. Запрет был введён после революции 1911 года. Но в отдалённых районах практика продолжалась вплоть до 1940-х.
Императрица Цыси: последняя, кто правил Китаем
С 1861 по 1908 год Китайской империей управляла женщина, которая формально не имела права этого делать.
Цыси была наложницей императора Сяньфэна и матерью его единственного сына. Когда сын умер молодым, она обошла систему наследования, возведя на трон своего племянника и оставаясь регентом — сначала при одном, потом при другом малолетнем императоре.
Её правление было и успешным, и противоречивым. С одной стороны — она блокировала реформы, которые, возможно, могли бы предотвратить крушение империи в 1912 году. С другой — она управляла страной с населением в несколько сотен миллионов человек в условиях колониального давления, внутренних восстаний и структурного кризиса имперской системы — и делала это почти полвека.
Её ненавидели реформаторы. Её ненавидело иностранное дипломатическое сообщество. Её образ в западной литературе XIX века — «дракон-императрица», деспот, тормоз прогресса — создавался людьми, заинтересованными в колонизации Китая.
Правда сложнее.
Цыси была последней, кто реально управлял Китайской империей. После её смерти в 1908 году империя рухнула через три года.
Женщины-самураи: то, о чём не снимают кино
В феодальной Японии существовала категория воительниц — онна-бугэйся. Это были дочери или жёны самураев, которые получали ту же боевую подготовку, что и мужчины.
Их оружием чаще всего была нагината — длинное древковое оружие, позволявшее удерживать противника на расстоянии. Это был выбор не из-за физической слабости, а из-за тактической логики: нагинатой можно было эффективно действовать против конного противника.
Томоэ Годзэн — одна из самых известных — упоминается в «Хэйкэ-моногатари», военном эпосе XII века. Там она описана как «чрезвычайно красивая и отважная воительница, прекрасная лучница и изумительный фехтовальщик». Она сражалась в битве при Авадзу в 1184 году.
Интересный факт: нагината стала в XX веке официальным женским видом боевых искусств в Японии. Сегодня японская федерация нагинаты насчитывает около 500 000 членов, подавляющее большинство из которых — женщины.
Традиция воительниц не исчезла. Она трансформировалась.
Туарег и маори: когда «нормой» была другая норма
Среди народов Сахары туарегские женщины занимали положение, разительно отличавшееся от соседних культур.
Туарегское общество — матрилинейное. Имущество и статус передавались по женской линии. Женщины не носили вуали (это делали мужчины, защищая себя от злых духов). Они владели собственностью, участвовали в советах, выбирали мужей самостоятельно.
Туарегские женщины были известны как хранительницы культуры: поэзия, музыка, письменность тифинаг (исторически использовавшаяся именно женщинами) передавались через материнскую линию.
На другом конце планеты, в Новой Зеландии, маорийские женщины в традиционном обществе участвовали в советах, могли стать вождями, и их слово имело значительный вес в общественной жизни. Маорийская пословица гласит: «Ко аи те мея нуи о те ао? Хе тангата, хе тангата, хе тангата» — «Что есть самое великое в мире? Это человек, это человек, это человек». Слово «тангата» в маорийском языке не имеет рода.
Когда британские колонисты прибыли в Новую Зеландию в XIX веке, они застали именно эту систему. И начали методично её переформатировать по образцу викторианской Англии — в которой к тому времени женщина не могла голосовать, владеть имуществом после замужества и поступить в университет.
«Цивилизация» принесла регресс.
Что общего у всех этих историй
Индия, Китай, Япония, Полинезия, Африка — разные континенты, разные религии, разные материальные условия. Но если посмотреть на них как на единую сравнительную картину, обнаруживается несколько устойчивых закономерностей.
Первая: матрилинейные системы и относительное равноправие чаще всего предшествуют в истории каждого народа той системе, которую мы застаём в исторических документах. Это характерно для Индии (ведический период), Китая (ранняя история), Японии, множества африканских и тихоокеанских народов.
Вторая: смена системы, как правило, связана с одним из трёх факторов — появлением письменного права (как «Законы Ману»), приходом новой религии (конфуцианство, ислам, христианство) или военной экспансией, требующей жёсткой мобилизации ресурсов.
Третья: женщины почти нигде не исчезают как экономический субъект, даже когда исчезают как субъект правовой. Шёлковое производство в Китае. Ткачество в Индии. Сельскохозяйственный труд везде. Экономическая роль огромная — признание минимальное.
Четвёртая: внутри каждой жёсткой системы существуют пространства относительной свободы — девадаси в Индии, монастыри в Китае, гейши в Японии, — и именно в этих пространствах сохраняются культурные традиции, иначе обречённые на исчезновение.
Мурасаки Сикибу написала первый роман мировой литературы в 1008 году — внутри системы, которая не давала ей никаких формальных прав. Она описала мир, в котором жила, с холодной точностью. И именно эта точность сделала её книгу бессмертной.
Вот вопрос, который я нахожу по-настоящему интригующим: «Повесть о Гэндзи» — книга о красоте, утончённости и горе существования в мире без выбора. Смогла ли бы Мурасаки написать такую же книгу, если бы жила в обществе, где у неё было больше прав? Или именно ограниченность её мира сделала её взгляд таким острым?