— Я не забыла. Я нарочно не перевела деньги твоей матери.
Лена произнесла это спокойно, почти буднично — так говорят о перегоревшей лампочке или о забытом хлебе. Поставила кружку на стол, взяла телефон и начала листать что-то, давая понять: разговор для неё окончен.
Андрей стоял посреди кухни в застиранной футболке, которую носил уже третий день подряд. Он только что проснулся — было около двенадцати, — и первое, что успел сделать, это налить себе кофе и обнаружить в телефоне сообщение от матери: «Лена опять не перевела. Уже неделю жду. Ты вообще знаешь?»
— То есть как нарочно? — переспросил он.
— Именно так. Нарочно.
Лена перевернула страницу. Она читала — или делала вид, что читала. Андрей не мог понять. За эти полгода он вообще перестал понимать жену. Раньше она была другой: шумной, порывистой, иногда злой, но живой. А теперь — вот такая. Ровная. Почти безразличная.
— Мама ждёт эти деньги. Ты знаешь, что у неё пенсия —
— Четырнадцать тысяч двести рублей, — перебила Лена, не поднимая глаз. — Я знаю. Ты мне говорил раз пятьдесят.
— Тогда почему?
Она наконец подняла взгляд. Посмотрела на него — спокойно, изучающе, как смотрят на что-то давно знакомое и давно надоевшее.
— Потому что в этом месяце у нас не было лишних денег.
— Это всего три тысячи, Лена.
— Три тысячи, которых у нас не было.
Андрей открыл рот и закрыл. Он хотел сказать что-то про то, что три тысячи — это не деньги, что мать одна, что он скоро найдёт работу, что всё это временно. Но все эти слова он уже произносил. По несколько раз. В разных комбинациях. И каждый раз жена смотрела на него вот так — терпеливо и устало, — и он понимал, что слова снова ни во что не превращаются.
— Я найду работу, — сказал он.
— Хорошо, — ответила Лена.
— На следующей неделе у меня собеседование в «Рослогистике».
— Я помню. Ты говорил.
— Там нормальная зарплата. Тысяч шестьдесят на старте.
— Хорошо.
Он сел напротив неё. Взял кружку, сделал глоток. Кофе был уже чуть тёплый — Лена заваривала с утра, давно, ещё до того, как встала, оделась и ушла на работу в восемь. Потом вернулась в обед — она работала неподалёку, в страховой компании, десять минут пешком, — и застала его только что проснувшимся.
Раньше она этого не замечала. Или замечала, но молчала. А теперь он сам замечал, как она замечает.
— Лен, — сказал он, — ну ты хотя бы предупредила бы маму. Она сидит, ждёт.
— Я написала ей в прошлую среду. Сказала, что в этом месяце не получится.
Андрей посмотрел на неё.
— Ты написала ей сама?
— Да.
— Когда?
— В среду вечером. После работы.
Он не знал этого. Мать ему ничего не сказала — значит, не хотела говорить. Или забыла. Или специально написала ему сегодня, чтобы он разобрался.
— И что она ответила?
Лена чуть помедлила.
— Ничего не ответила.
Андрей откинулся на спинку стула. За окном шумела улица — внизу был магазин, и каждый день около полудня туда подъезжала машина с товаром, гремела тележками, хлопала дверями. Раньше этот звук раздражал его, когда он только уходил с работы и лежал до десяти, приходя в себя. Теперь он к нему привык.
— Она, наверное, обиделась, — сказал он.
— Наверное.
— Ты могла бы помягче написать.
Лена закрыла книгу. Положила её на стол — аккуратно, корешком к себе. Андрей знал этот жест. Это означало, что сейчас будет разговор. Настоящий, не тот, что они вели последние месяцы — обрывками, по касательной, — а такой, которого он всё время боялся и всё время ждал.
— Андрей, — сказала она. — Я хочу тебя спросить кое-что. Честно.
— Давай.
— Ты ищешь работу?
— Конечно ищу.
— По-настоящему?
Он посмотрел на неё.
— Что значит «по-настоящему»?
— Это значит: ты каждый день рассылаешь резюме? Звонишь? Ездишь на собеседования? Или ты раз в неделю заходишь на hh.ru, смотришь вакансии и думаешь, что это и есть поиск?
Тишина.
За окном грохнула тележка. Кто-то крикнул что-то сердитое. Потом всё стихло.
— Я ищу, — сказал Андрей.
— Я не обвиняю тебя, — ответила Лена. — Я спрашиваю.
— Я ищу, Лена.
Она кивнула. Взяла кружку, допила чай — он уже совсем остыл, она никогда не пила горячим, — встала, поставила в мойку.
— Про маму твою, — сказала она, стоя спиной. — Три тысячи — это треть того, что у нас сейчас остаётся до зарплаты. У меня зарплата двадцать второго. Сегодня четырнадцатое. Я посчитала: если отдать три тысячи, нам не хватит на продукты в последнюю неделю. Вот и всё.
Андрей молчал.
— Я не против твоей матери, — продолжила Лена. — Ты знаешь. Я всегда переводила. Каждый месяц, без разговоров, с тех пор, как ты попросил. Но сейчас — не могу. Не потому что не хочу. Потому что не могу.
Она повернулась. Лицо у неё было усталое — не злое, не обиженное, просто усталое, как бывает у людей, которые долго несут что-то тяжёлое и уже немного привыкли к весу.
— Понимаю, — сказал он наконец.
— Хорошо.
Она взяла сумку. Обед у неё был сорок минут, она всегда укладывалась.
— Лен, — окликнул он её у двери.
Она остановилась.
— Ты злишься на меня?
Пауза. Небольшая, но Андрей успел в ней услышать многое.
— Нет, — ответила жена. — Не злюсь.
— А что тогда?
Она подумала. Поправила ремень сумки на плече.
— Я устала бояться, — сказала она. — Вот и всё.
И ушла.
***
Дверь закрылась мягко — Лена никогда не хлопала дверью, даже в самые плохие моменты. Это Андрей знал точно. Один раз — в самом начале, когда они только съехались и ещё не умели ссориться правильно, — он хлопнул так, что с полки упала рамка с фотографией. Стекло не разбилось, но Лена подняла рамку, молча поставила на место и потом три дня не разговаривала с ним. Не демонстративно, не в наказание — просто ей нужно было время, чтобы отойти. Он тогда не понял. Теперь понимал. Андрей остался один на кухне с полупустой кружкой и ощущением, которое в последнее время не проходило: что он живёт в собственной жизни как в чужой квартире. Всё знакомое, всё на месте, но что-то неуловимо не так.
Он встал, вылил холодный кофе в раковину. Поставил кружку. Посмотрел в окно на грузовик у магазина — мужики в оранжевых жилетках катили ящики, переговаривались, один закурил прямо на ходу.
Андрей достал телефон. Открыл hh.ru.
Сообщений от матери было ещё два — одно пришло, пока он разговаривал с Леной. «Ну что, узнал?» И потом: «Андрюш, мне очень нужно. Таблетки кончаются».
Он набрал её номер.
— Мам.
— А, сынок. Ну что?
— Мам, в этом месяце не получится. Лена тебе писала.
— Да писала, писала. Я просто думала, ты разберёшься.
— Я разобрался. В этом месяце не выйдет. В следующем переведём.
Молчание. Потом мать вздохнула — тихо, привычно, так, чтобы он слышал.
— Ну ладно. Таблетки я займу у Нины Петровны.
— Мам, я в следующем месяце переведу побольше.
— Да не надо больше. Мне немного надо. Просто не люблю занимать.
— Знаю, мам.
— Ты работу-то нашёл?
— Ищу. На следующей неделе собеседование.
— Ну и хорошо, — сказала мать. — Ты главное не раскисай. Работа найдётся. Ты у меня умный.
Андрей закрыл глаза.
Мать говорила это с сентября. Каждый раз, когда он звонил. «Не раскисай, ты умный, найдётся». Она верила в него так, как умеют верить только матери — без условий, без сомнений, немного слепо. И каждый раз эта вера была одновременно теплом и укором. Потому что он понимал: она не видит, что он слегка раскис. Не хочет видеть или не может — не важно. А Лена видела. Лена видела всё.
— Спасибо, мам.
— Ну всё, я побегу. Сериал начинается.
Гудки.
Он постоял ещё немного у окна. Потом взял телефон и открыл резюме — то самое, которое последний раз редактировал в марте. Прочитал. Поморщился. Должность называлась «руководитель отдела логистики», опыт — двенадцать лет, последнее место работы — компания «СТК», уволен по соглашению сторон в сентябре.
В сентябре. Полгода назад.
Уволили его красиво — «по соглашению сторон», с выходным пособием за два месяца, с рукопожатием генерального и словами «мы ценим вашу работу». Компания оптимизировала структуру — так это называлось. Его отдел объединили с соседним, поставили чужого человека, а Андрею предложили позицию ниже. Он отказался. Гордо, с прямой спиной. Пришёл домой и сказал Лене: «Найду что-то лучше, это вопрос месяца-двух».
Лена тогда обняла его и сказала: «Найдёшь, конечно».
Прошло шесть месяцев.
Он начал редактировать резюме — медленно, неловко, давно не делал этого. Переформулировал два абзаца, убрал лишнее. Потом открыл вакансии.
Их было много. Он листал и понимал, что за полгода стал смотреть на них иначе — раньше читал внимательно, прикидывал, подходит ли, писал сопроводительные письма. Теперь скользил взглядом, находил какой-то незначительный изъян и закрывал. Зарплата не та. Офис далеко. Обязанности не совпадают. Испытательный срок три месяца.
Он поймал себя на этом и остановился.
«Рослогистика» — логистический оператор, руководитель отдела, опыт от пяти лет, офис на юго-западе. Зарплата — «по результатам собеседования». Он написал сопроводительное письмо — четыре предложения, коротко и по делу, — и отправил. Потом нашёл ещё три вакансии и тоже отправил.
Потом закрыл ноутбук и пошёл в магазин за курицей.
***
Лена вернулась в шесть. Андрей был на кухне — варил суп. Не из пакетика, настоящий, с курицей и картошкой. Запах шёл по всей квартире.
Он начал готовить часа в четыре. До этого сидел с резюме, отправил ещё в два места — итого шесть за сегодня, больше, чем за весь предыдущий месяц. Потом закрыл ноутбук, постоял у окна. В магазине внизу уже закончили разгрузку, мужики уехали. Двор был тихий, только голуби возились у мусорных баков.
Он не помнил, когда последний раз готовил суп. Лена всегда говорила, что он хорошо готовит — особенно борщ и куриный суп, — но в последнее время он не готовил вовсе. Просто не было ощущения, что надо. Лена приходила, делала что-то быстрое — макароны, яичницу, разогревала вчерашнее. Ела молча, читала новости в телефоне. Он сидел рядом. Иногда они разговаривали, иногда нет.
Сегодня ему захотелось суп.
Она остановилась в дверях кухни.
— Ты готовишь?
— Да. Садись, скоро будет готово.
Она поставила сумку. Сняла куртку. Села за стол — на то же место, где сидела в обед.
— Андрей, — сказала она.
— Угу.
— Я не хотела утром так говорить. Про «бояться».
— Всё нормально.
— Нет, не нормально. Я сказала не то, что хотела.
Он обернулся. Смотрел на неё — в фартуке, с ложкой в руке, немного растерянный.
— А что хотела?
Лена смотрела на стол. На рисунок скатерти — мелкие синие ромбики, они купили её три года назад на распродаже, и она пережила уже две смены кухонного гарнитура.
— Я хотела сказать, что боюсь не за деньги, — произнесла она наконец. — Деньги — это просто деньги, они будут. Я боюсь, что ты... что ты привыкнешь. Вот так. Что тебе станет удобно.
Андрей молчал.
— Ты не злой человек, — продолжила она. — И не ленивый, я знаю. Просто иногда люди... находят удобное место. И остаются в нём. Не потому что хотят, а потому что не замечают, как остались.
— Ты думаешь, я нашёл?
— Не знаю. Надеюсь, что нет.
Он снова повернулся к плите. Помешал суп. За окном темнело — в октябре темнеет рано, в шесть уже почти ночь.
— Я сегодня обновил резюме, — сказал он. — И отправил в четыре места.
Тишина.
— Правда? — спросила Лена.
— Правда. Можешь проверить.
Она не ответила сразу. Потом встала, подошла к нему. Встала рядом — не обняла, просто встала, плечо к плечу, — и посмотрела в кастрюлю.
— Много картошки положил, — сказала она.
— Ты любишь картошку.
— Я не говорила.
— Я помню.
Она чуть помолчала.
— Пахнет хорошо.
— Минут десять ещё.
Они постояли так — рядом, у плиты, в тихой кухне, где пахло варёной курицей и осенью с улицы. За окном проехала машина. Где-то хлопнула дверь.
— Андрей, — сказала Лена тихо.
— Да.
— Я не хочу, чтобы ты думал, что я против тебя. Я за тебя. Просто иногда это выглядит одинаково.
Он накрыл её руку своей. На секунду. Потом убрал — суп надо было посолить.
— Я знаю, — сказал он.
***
Собеседование в «Рослогистике» было в следующую среду. Андрей встал в восемь, надел костюм — тот самый, тёмно-синий, в котором ходил на прошлую работу, — и обнаружил, что пиджак немного жмёт в плечах. Не потому что поправился. Просто отвык.
Лена уже ушла. На столе стояла кружка с кофе и лежала записка: «Удачи. Пиши».
Он выпил кофе. Прочитал записку ещё раз. Убрал её в карман пиджака — зачем-то.
В метро было людно — час пик, все куда-то спешили, толкались, смотрели в телефоны. Андрей стоял у двери и думал о том, что полгода не ездил вот так, в костюме, в час пик, с папкой документов. Полгода ездил за продуктами в джинсах и кроссовках, когда народу было мало. Это было удобно.
Напротив него стояла женщина с ребёнком — мальчик лет пяти, в красной куртке, с рюкзаком в виде черепахи. Мальчик смотрел на Андрея серьёзно, без улыбки, потом переключился на рекламный экран над дверью. Женщина смотрела в телефон. Все куда-то торопились, всем было некуда опаздывать — в том смысле, что жизнь продолжалась независимо от того, торопишься ты или нет.
Андрей подумал, что последние полгода жил вне этого потока. Он видел его — из окна, на прогулках, в магазине, — но не был его частью. И каким-то образом перестал замечать, что это ненормально.
Вот так и привыкают.
***
Накануне собеседования он долго не мог уснуть.
Лена спала рядом — тихо, ровно, она всегда спала хорошо, даже когда нервничала. Андрей лежал на спине и смотрел в потолок. В комнате было темно, только в щель под шторами пробивался свет от фонаря.
Он думал про разговор с матерью, который был в воскресенье. Мать позвонила, пока Лена была у подруги, — позвонила, чтобы спросить не про деньги, а про них с Леной. «Ты благодари её, — сказала мать. — Мужчины забывают благодарить». Семьдесят два года, и откуда-то всё знает.
Потом думал про резюме. Про шесть откликов, которые отправил в пятницу. Один уже ответил — автоматическое «ваше резюме рассмотрено», ничего реального. Остальные молчали. «Рослогистика» назначила встречу на следующий день — и это было единственное, что казалось живым.
Он не был уверен, что справится. Не в том смысле, что не умеет работать, — умеет, двенадцать лет опыта никуда не делись. А в том смысле, что отвык. Отвык приходить к восьми, отвык держать в голове сроки и подрядчиков, отвык объяснять подчинённым одно и то же по три раза. За полгода дома человек размякает. Это Лена имела в виду, когда говорила про «удобное место».
— Не спишь? — сказал вдруг голос рядом.
Он повернул голову. Лена лежала на боку, смотрела на него — глаза поблёскивали в темноте.
— Не сплю, — сказал он.
— Волнуешься?
— Немного.
Она помолчала. Потом сказала:
— Ты хорошо работал в «СТК». Я помню, как ты рассказывал. Ты справишься.
— Я не знаю.
— Зато я знаю.
Он не ответил. Она снова замолчала. Через минуту он почувствовал, что она засыпает — дыхание выровнялось, рука под одеялом расслабилась. Андрей ещё немного лежал, слушал её дыхание и думал, что давно не слышал его вот так — специально, осознанно.
Потом тоже заснул.
Офис «Рослогистики» находился в бизнес-центре на окраине — стекло и бетон, охранник на входе, кулер с водой в предбаннике. Секретарша попросила подождать. Андрей сел, расправил плечи.
Интервью длилось сорок минут. Руководитель — Игорь Валентинович, лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом человека, который провёл за этим столом много подобных разговоров, — листал его резюме и задавал вопросы. Про «СТК», про причины ухода, про опыт с тендерами, про Excel.
— Вы полгода не работали, — сказал он в какой-то момент. — Что делали?
Андрей мог сказать что угодно. Мог сказать, что занимался фрилансом. Что помогал знакомым. Что проходил курсы. Но вместо этого сказал:
— Искал. Не очень активно поначалу. Потом активнее.
Игорь Валентинович посмотрел на него поверх очков.
— Честно, — сказал он.
— Стараюсь.
Собеседование закончилось словами «мы свяжемся с вами в течение недели». Андрей вышел на улицу. Было прохладно, пахло мокрым асфальтом — ночью прошёл дождь. Он достал телефон, написал Лене: «Был. Жду ответа. Кажется, нормально».
Она ответила через три минуты: «Хорошо».
Одно слово. Но он знал, как она его написала.
***
Ответ пришёл в пятницу. Положительный.
Андрей перечитал письмо три раза. Оклад был пятьдесят восемь тысяч на испытательный срок, потом — до семидесяти. Начало — с первого ноября.
Он позвонил Лене на работу.
— Лен.
— Что-то случилось?
— Взяли.
Пауза.
— Серьёзно? — спросила она.
— Письмо только что пришло.
Она молчала несколько секунд. Потом сказала — тихо, почти шёпотом, и он понял, что она не хочет, чтобы коллеги слышали:
— Я рада.
— Я тоже.
— С первого ноября?
— Да.
— Это через две недели.
— Да.
Снова пауза.
— Андрей, — сказала она.
— Да.
— Купи торт. Я приду в семь.
Он засмеялся. Неожиданно для себя — просто засмеялся, тихо, в пустой квартире.
— Куплю, — пообещал он.
Положил трубку. Сидел ещё несколько минут, держа телефон в руке. На экране всё ещё светилось — «Вызов завершён, 00:03:47».
Три минуты сорок семь секунд. Три минуты, которые изменили что-то в воздухе квартиры. Не всё, не сразу. Но что-то.
Он встал, прошёл к окну. На улице было обычное пятничное утро — люди шли на работу, кто-то выгуливал собаку, у подъезда напротив мужчина грузил в машину какие-то коробки. Всё то же самое, что вчера и позавчера. Но смотреть на это было немного иначе.
Андрей поймал себя на том, что думает о первом ноябре. О том, как встанет в семь — не в двенадцать. Как наденет костюм — тот самый, который немного жал в плечах. Может, к тому времени привыкнет снова. Как выйдет в метро, в час пик, с папкой. Как это будет — снова быть частью потока.
Немного страшно. Немного хорошо.
Он написал Лене ещё одно сообщение: «Ты молодец, что не перевела тогда три тысячи». Подержал телефон. Удалил. Написал снова: «Ты была права». Снова удалил.
Потом просто написал: «Спасибо».
Она ответила через минуту: «За что?»
Он подумал. Написал: «Потом расскажу».
И пошёл за тортом.
***
Торт он купил «Наполеон» — Лена любила, хотя никогда не говорила. Он просто помнил.
По дороге в магазин позвонил матери. Рассказал про работу. Мать обрадовалась так, как умела радоваться только она — громко, с восклицаниями, с «ну вот, я же говорила, я же говорила». Андрей слушал и улыбался, шагая по улице. Первый раз за долгое время шагал куда-то с хорошими новостями.
— А Лена рада? — спросила мать в какой-то момент.
— Рада.
— Ну и хорошо. Она правильная женщина. Строгая, но правильная.
Андрей хотел что-то сказать, но промолчал. Мать, наверное, не знала, насколько она права.
Она пришла в семь, как и сказала. С порога не спросила ни про торт, ни про работу. Сняла куртку, прошла на кухню, увидела коробку на столе и чуть улыбнулась — краем рта, едва заметно.
— «Наполеон».
— «Наполеон».
Они пили чай и ели торт, и разговаривали — не о деньгах, не о матери, не о резюме. О другом: о том, что Лена хочет поменять диван («этот уже совсем расползается»), о том, что хорошо бы съездить куда-нибудь на новогодних, пусть недалеко. Андрей говорил и слушал, и замечал, что Лена постепенно оттаивает — не резко, не вдруг, а медленно, как оттаивает всё, что долго держалось в холоде.
Он смотрел на неё и думал, что не замечал её по-настоящему уже очень давно. Видел — каждый день, — но не замечал. Не замечал, что у неё появились новые серёжки — простые серебряные колечки, она сменила старые. Не замечал, что она перестала оставлять кофе в турке по утрам — раньше оставляла всегда, теперь только ставила кружку. Не замечал, что она стала ложиться спать раньше, с книгой, и засыпала быстро — раньше читала долго, иногда за полночь.
Маленькие вещи. Но из маленьких вещей и состоит жизнь.
— Мне маме нужно будет позвонить, — сказал он в какой-то момент. — Сказать про работу.
— Позвони.
— И переведу ей в ноябре. С первой зарплаты.
— Хорошо.
— Ты не против?
Лена посмотрела на него.
— Андрей. Я никогда не была против твоей матери. Я была против того, чего не было.
Он кивнул.
— Я понимаю.
— Теперь будет, — сказала она просто. Не вопросом. Констатацией.
— Теперь будет, — повторил он.
За окном совсем стемнело. Горели фонари, шумел магазин внизу — его, кажется, никогда не закрывали. Где-то играла музыка, далеко.
Они сидели и молчали — не тем молчанием, которое бывало последние месяцы, тягостным и осторожным, когда оба подбирают слова, чтобы не задеть. Другим молчанием. Тем, которое бывает, когда двое просто рядом и этого достаточно.
— Хороший торт, — сказала Лена.
— Ты всегда любила «Наполеон».
— Откуда ты знаешь?
— Ты ела третий кусок на нашем первом дне рождения, который мы отмечали вместе. Восемь лет назад.
Она посмотрела на него — удивлённо и как-то по-другому, не так, как смотрела утром, не так, как смотрела последние полгода.
— Ты помнишь?
— Я помню много всего, — ответил он. — Просто молчу обычно.
Лена взяла вилку. Отрезала кусочек торта. Помолчала.
— Я тоже помню, — сказала она наконец.
— Что?
— Как ты пришёл домой в сентябре. С этим своим «найду за два месяца». Я тогда подумала: ну хорошо. Два месяца — это не страшно. Мы справимся.
— А потом?
— Потом прошло два месяца, — сказала она просто. — Потом ещё два. Потом ещё.
Андрей кивнул.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь, — возразила Лена, но без злости, просто объясняя. — Я не злилась на тебя. Я боялась, что ты сам не заметишь, как привыкнешь. Как тебе станет нормально — просто быть дома, и чтобы я работала, и чтобы всё шло само. Я видела таких мужчин. У подруг, у знакомых. Они не плохие, понимаешь? Просто в какой-то момент нашли удобное место и остались.
— Я бы заметил, — сказал Андрей.
— Да, — согласилась Лена. — Думаю, ты бы заметил. Просто я не знала, когда.
Она отрезала ещё кусочек торта. Положила себе на тарелку — четвёртый уже, он считал, — но есть не стала, просто смотрела.
— Поэтому я не перевела деньги, — сказала она тихо. — Не потому что хотела наказать тебя. И не потому что жалко было трёх тысяч. Просто я думала — может, это хоть что-то сдвинет. Напомнит, что деньги заканчиваются. Что они берутся не из воздуха.
Андрей молчал.
— Глупо, наверное, — добавила она.
— Нет, — сказал он. — Не глупо.
Она наконец взяла вилку, съела кусочек торта. Посмотрела в окно — за стеклом была тёмная улица, фонари, редкие машины.
— Мне надо было просто сказать тебе всё это, — произнесла она. — Прямо. А не ждать.
— Ты говорила, — возразил Андрей. — Утром. Про «удобное место».
— Это было грубовато.
— Зато честно.
Лена усмехнулась.
— Ты всегда так — берёшь мои плохие поступки и находишь в них хорошее.
— Ну, — сказал он, — надо же кому-то этим заниматься.
Она засмеялась — тихо, коротко, почти смущённо — и это был лучший звук, который он слышал за последние несколько месяцев. Не громкий смех, не радостный — просто живой, настоящий. Её.
— Я рада за тебя, — сказала она уже серьёзно. — Правда. «Рослогистика» — это хорошая компания?
— Не знаю ещё. Посмотрим.
— Но оклад нормальный?
— Пятьдесят восемь на испытательный.
— Это нормально.
— Потом до семидесяти.
— Это хорошо, — кивнула Лена. — Тогда в декабре поменяем диван.
Андрей посмотрел на старый диван в углу — расползшийся по левому боку, с потёртой обшивкой. Они купили его в самом начале, когда только переехали, брали с рук, почти задаром. Он прожил своё.
— Поменяем, — согласился он.
— И на новогодних куда-нибудь съездим.
— Куда?
— Не знаю. Куда-нибудь недалеко. В Казань, может. Или просто за город.
— Хорошо.
Лена взяла вилку. Отрезала кусочек торта. Не ответила ничего.
Но улыбнулась.
Не краем рта — по-настоящему.
И это было лучше любых слов.