Эта книга привлекла меня интересной судьбой. Впервые напечатанная поглавно в газете "Hakikat" (1940-1941 гг.) и вышедшая отдельным изданием в 1943 году, история не снискала популярности при жизни автора. Ее сочли слишком сентиментальной и записали в любовные романы. Современники недоумевали, как такая вещь вообще родилась в голове писателя-социалиста, успевшего побывать в тюрьме за оппозиционные тексты. А ведь страницы передавали не только душевную, но и физическую боль автора: упав с лошади, Али повредил правую руку и не мог нормально писать. Однако, чтобы не подвести редактора и вовремя предоставить очередную главу, стоически продолжал сочинять, для облегчения боли то и дело держа кисть в горячей воде.
И лишь спустя много десятилетий книга наконец нашла своего читателя. С 2010-х годов сначала в Турции, а затем и во всем мире произошел настоящий бум: некогда холодно встреченное произведение Сабахаттина Али оказалось способно составить конкуренцию нобелевскому лауреату Орхану Памуку. Кажется, "Мадонна в меховом манто" просто опередила свое время: турецкий читатель 1940-х оказался не готов к сильным женщинам, слабым мужчинам и европейским темам, не откликавшимся на родине. Зато сегодня книга пользуется популярностью и у арабов, и у европейцев. Тиктокеры снимают по ней ролики, а сам роман растащили на цитаты. Даже герои горячих турецких сериалов читают "Мадонну в меховом манто".
Не обошлось и без конфуза: в одном из турецких шоу в 2016 году при обсуждении возможной экранизации романа одна из ведущих в прямом эфире расписалась в безграмотности, решив, что роман посвящен... Мадонне. Да-да, той самой, что Луиза Чикконе. А когда соведущая указала на год написания, усугубила ошибку, наивно удивившись: "А Мадонна была жива в то время?" В соцсетях этот случай вызвал настоящий ажиотаж и волну саркастических комментариев.
Как бы там ни было, сегодня некогда "проходной роман" - востребованная классика турецкой литературы. Пусть некоторые и ожидают от него поначалу захватывающий рассказ о том, как поп-звезда троллила зоозащитников, щеголяя в мехах.
Но шутки в сторону. Сабахаттин Али рассказывает нам историю турецкого юноши межвоенного времени. Раиф - интроверт и книголюб, мягкий и мечтательный. Окружающие презрительно ему говорят: "Тебе, видно, следовало родиться девчонкой, но ты по ошибке родился мальчиком!" В надежде наставить сына на истинный путь семья отправляет молодого человека учиться в Берлин. Однако, не спеша становиться нужным членом общества, Раиф, скорее для собственного удовольствия, изучает немецкий язык, по-прежнему читает книги, в том числе русских авторов, и неприкаянно бродит по городу. Увы, и в Берлине он чувствует себя столь же чужим, как и на родине.
"Да разве одна из причин моей дикости и отчужденности от окружающих не крылась в том, что я не находил среди них таких людей, о каких читал в книгах и которые были мне близки?"
Но однажды ситуация кардинальным образом меняется. На выставке современного искусства Раиф случайно замечает вполне реалистичный автопортрет женщины в меховом манто, лицо и поза которой поражают с первого взгляда. Юноша шестым чувством понимает, что видит родственную душу. А значит, им суждено встретиться...
Кстати, название романа многослойно. Тут есть и буквальный смысл: "Мадонной в меховом манто" прозвали автопортрет за сходство с "Мадонной с гарпиями" Андреа дель Сарто. А есть и оксюморон: возвышенная Мадонна - и вдруг кокетливые меха. Раиф влюбляется именно в Мадонну, и ему только предстоит проделать сложную внутреннюю работу, чтобы свести воедино Прекрасную даму из своих фантазий и живую женщину, нарисовавшую картину.
Надо сказать, что в книге сильно ощущается дыхание русской классики. Сгущенные краски, удушающее окружение, богатый внутренний мир героев при внешней обычности, добровольная изоляция плюс пара-тройка психических отклонений, - все это словно перст, указующий на Достоевского. Психологические пейзажи, лаконичный язык, любовь как природное бедствие, "хороший ты мужик, Андрей Егорыч, но не орел", - тут видны не просто уши, а как минимум поясной портрет Тургенева.
Раиф похож одновременно и на "подпольного" человека Федора Михайловича, и на слабохарактерного, нерешительного тургеневского "лишнего" мужчину, предпочитающего всю жизнь жалеть о том, что не сделал, вместо того чтобы пойти и сделать. Добровольная изоляция юноши от мира не лишена самолюбования.
"...Люди, истинную сущность которых окружающим не понять и о которых постоянно судят ошибочно, начинают испытывать гордость и горькое удовольствие от своего одиночества".
Это же чувство Раиф распознает в лице женщины с портрета:
"...В ее грустном взгляде была видна и некоторая удовлетворенность своей участью. Она словно бы говорила: "Да, я не смогу найти то, что ищу... Ну и что?".
Оба остро понимают свою инаковость. Однако, в отличие от замкнувшегося в себе Раифа, протест Марии - деятельный. Она не боится быть собой, не стесняется своих взглядов на жизнь. Напротив - даже с некоторым вызовом демонстрирует себя окружающим. Раиф бросает рисовать, испугавшись, что через живопись слишком много расскажет о себе. Мария же, напротив, участвует в выставке современного искусства не просто с реалистичным портретом, но автопортретом. Она инициативна, охотно и с удовольствием берет на себя в отношениях мужскую роль, делом отстаивая уверенность в гендерном равноправии. Пока Раиф отгораживается от всех книгами, Мария бросает миру вызов. Немножко интеллектуального превосходства и старого доброго фраппирования обывателей освежает жизнь, не так ли?
Однако за внешней бравадой героини чувствуется тот же психологический надлом, лишь выраженный по-иному. "Она была недовольна жизнью и никому не верила, оттого что была вынуждена жить среди неприятных, несимпатичных ей людей, через силу этим людям улыбаться. Я же ни на кого не таил обид, поскольку всю жизнь держался далеко от людей и никогда не испытывал от них особого беспокойства". Мария-Мадонна кутается в свои меха, как в кокон, согревающий и спасающий от холодного мира.
Специфичное детство и характер наложили на Марию свой отпечаток: она хочет равенства с мужчинами. Ее рассуждения на эту тему звучат очень современно:
"...Мне обязательно нужно любить мужчину… Но только настоящего мужчину… Мужчину, который сможет увлечь меня, не прибегая ни к какой силе. Мужчину, который будет меня любить и который будет рядом, не требуя ничего, который не будет командовать мной, который не будет унижать меня… То есть действительно сильного, настоящего мужчину…"
Не без труда, но героям удается преодолеть психологические защиты друг друга, научиться доверять и не стесняться проявлений чувств. Однако хэппи-энда не наступает. И одна из причин - как раз реалистичный взгляд писателя на жизнь. "Мадонна в меховом манто" - вовсе не эскапистский любовный роман, как показалось современникам. Напротив, Али показывает, что его герои не сумеют остаться в искусственно созданном вакууме. Раиф принадлежит к восточной патриархальной культуре, где не ужиться профеминистично настроенной Марии. Однако и в межвоенном Берлине нет места для этой пары: что готовит будущее полуеврейке и турку, автор и читатель прекрасно осведомлены. Недолго персонажи удерживают с таким трудом пойманный хрупкий баланс: первое же дыхание реальности откидывает их назад, заковывает обратно в броню из книг и меха дикой кошки.
Но все же психологический пласт, на мой взгляд, преобладает над социальным. Основной корень проблем - в нас самих, а не в среде. С помощью приема "рассказ в рассказе" Сабахаттин Али показывает альтер-эго Раифа - безымянного рассказчика, уверенно выстраивающего, подобно Раифу, собственную раковину. Именно злосчастная судьба замкнутого смешного коллеги по работе заставляет повествователя остановиться и призадуматься: а хочет ли он для себя такого будущего? В свою очередь и Раиф начинает сомневаться в избранной им жизненной стратегии. Однажды сильное потрясение уже показало, что герой был не прав, поспешив с выводами и заново отгородившись от всего мира. Знакомство же с юношей, которому Раиф впоследствии доверил свою историю, вновь заставило сомневаться в раз и навсегда избранном пути.
"Люди могут сближаться только до определенного предела, они подстраиваются друг под друга лишь поверхностно, но в один прекрасный день сознают свою ошибку и, в отчаянии бросив все, сбегают. Между тем если бы люди довольствовались возможным и если бы перестали считать то, что случается в мечтах, реальностью, такого бы не происходило".
В начале романа сочувствуешь Раифу, вынужденному жить с родственниками, которые его не понимают и не уважают. Но к финалу вдруг задумываешься: а не защитная ли это реакция со стороны семьи? Ведь эмоциональная холодность героя наверняка считывается окружающими. Да и в Берлине Раиф не сумел завести друзей, по привычке забраковав всех и вся.
Перевернув последнюю страницу, невольно задумываешься: а не пытаюсь ли и я отгородиться от всех стеной лишь потому, что мир неидеален? Не расцениваю ли предательство одного человека как доказательство, что никому нельзя верить? Может, у меня, как у Раифа, уже наготове и кирпичи, и цемент? Не забываю ли о том, что у каждого человека, как бы просто он ни выглядел и как бы банально не действовал, есть своя, внутренняя, довольно насыщенная жизнь? "Не замечая проявлений этого скрытого мира, мы часто полагаем, что они вовсе не живут духовной жизнью. Если бы мы проявили обычное любопытство, то, возможно, узнали бы что-то, о чем вовсе не подозревали, и столкнулись бы с таким духовным богатством, обнаружить которое совсем не ожидали".
"Мадонна в меховом манто" - далеко не любовный роман и лишь внешне простенькая история, как "простеньким" поначалу казался Раиф. Не знаю, насколько уместна ассоциация, но у меня в голове невольно всплывают некогда прочитанные "Сто имен" Сесилии Ахерн, посвященные той же теме - каждый человек уникален, надо лишь копнуть глубже. Но если Ахерн подробно разбирает лишь одну мысль, то проблематика "Мадонны в меховом манто", как мы уже убедились, шире. Роман вообще - кладезь всевозможных цитат, каждую из которых можно развернуть до полноценной статьи. Очень отозвалась, к примеру, такая мысль:
"Жалеть другого означает полагать, что мы сильнее его, а у нас нет права ни считать себя великими, ни других - несчастнее себя".
Такой и должна быть хорошая литература - не просто развлекать или имитировать лекцию по популярной психологии, но заставлять замереть, подумать, погрузиться в себя. Если у Ахерн все на поверхности, то Али более полувека шел к своему читателю, способному за любовной фабулой разглядеть достойный Достоевского анализ человеческой души. То, о чем рассказывает Али, не принадлежит определенному вероисповеданию, не цементируется рамками конкретной страны и уклада жизни. Его роман универсален и вневременен, как и положено классическому роману в широком смысле этого слова. И это здорово, что "Мадонна в меховом манто" наконец нашла своего читателя.