Тапочки стояли у батареи. Мужские, сорок второго размера, серые, немного стоптанные с левого края. Галина Петровна зашла за ключами, которые Нина Андреевна попросила занести ещё в понедельник, и увидела их сразу — прямо перед собой, аккуратно поставленные носками к стене.
Нина Андреевна стояла в дверях комнаты. Халат застёгнут на все пуговицы. Руки держала на поясе.
— Это мой племянник приехал, — сказала она.
Галина Петровна кивнула. Взяла ключи с крючка. Сказала: хорошо, Нина Андреевна, до среды. И вышла.
В машине она долго сидела, не заводя двигатель.
---
Она работала социальным работником одиннадцать лет. Сначала думала — временно. Муж тогда искал место после сокращения, нужно было что-то, пока не устроится. Он устроился через полгода. Она осталась.
Участок у неё был небольшой — восемнадцать подопечных. Нина Андреевна появилась в списке три года назад, после перелома шейки бедра. Семьдесят восемь лет, одна, из родственников — только сын в Екатеринбурге, который звонил раз в месяц и каждый раз обещал приехать летом.
Поначалу Нина Андреевна не подпускала к себе вовсе. Открывала дверь на цепочку, брала пакеты через щель, благодарила сухо. Потом начала впускать в прихожую. Потом — ставить чайник. Прошло полтора года, прежде чем она показала Галине Петровне фотографии с похорон мужа — семнадцать лет назад, маленькие чёрно-белые снимки в конверте из-под письма.
Это была работа такого рода: ты входил в чужую жизнь через узкую щель и с каждым месяцем немного расширял её. Не торопясь. Не заходя дальше, чем тебе разрешали.
Galina Petrovna... Нет. Галина Петровна не думала об этом как о близости. Она думала об этом как о профессии.
В среду она принесла продукты, протёрла плиту, поменяла постельное. Тапочек у батареи уже не было.
Нина Андреевна сидела в кресле с книгой. Галина Петровна спросила, как самочувствие. Нина Андреевна сказала — хорошо. Давление в норме. Немного болит колено, когда меняется погода.
Они поговорили про погоду. Галина Петровна написала в журнал. Уходя, заметила на вешалке незнакомую куртку — тёмно-синяя, мужская, с капюшоном. Висела там же, где обычно висел только плащ Нины Андреевны.
Галина Петровна взяла сумку. Сказала: до пятницы, Нина Андреевна. До свидания.
---
Она не должна была говорить об этом коллегам. И не говорила — три недели.
Потом в пятницу пришла на обход, а Нина Андреевна не открывала четыре минуты. Галина Петровна уже достала телефон, когда замок щёлкнул. Нина Андреевна открыла дверь в той же одежде, в которой была в среду. За её спиной в глубине коридора мелькнула спина — мужская, в клетчатой рубашке — и скрылась за дверью кухни.
— Я вас разбудила? — спросила Галина Петровна.
— Нет-нет, — сказала Нина Андреевна. — Задремала в кресле.
Она пропустила Галину Петровну внутрь. На кухне было тихо. На столе в гостиной стояли две чашки.
Галина Петровна протёрла подоконники. Заполнила журнал. Ничего не написала, кроме: визит плановый, состояние удовлетворительное.
---
В понедельник она всё-таки рассказала Ольге — они работали вместе восемь лет, сидели за соседними столами, ходили обедать в одну и ту же столовую через дорогу.
Ольга выслушала. Потом сказала:
— Ну и что? Племянник и племянник. Бывает.
— Какой племянник, — сказала Галина Петровна. — Я её знаю три года. Про племянника она ни разу не говорила.
— Может, стеснялась.
— Чего стесняться.
Ольга пожала плечами. Допила кофе.
— Слушай, — сказала она, — ты сама знаешь: наше дело — уход. Продукты принесла, плиту протёрла, в журнал записала. Всё. Что она там делает в своё время — не наше дело.
— Я понимаю, что не наше дело, — сказала Галина Петровна.
— Тогда чего ты хочешь?
Галина Петровна не ответила. Она и сама не знала.
---
Она хотела понять, кто этот человек.
Не из любопытства — хотя и из него тоже. Из чего-то другого. Нина Андреевна была из тех, кто не открывал дверь посторонним никогда. Кто держал цепочку. Кто три месяца не пускал Галину Петровну дальше прихожей. И вот — чужая куртка на вешалке. Тапочки у батареи. Спина в клетчатой рубашке.
Что-то изменилось. Кто-то вошёл. А Нина Андреевна стояла в дверях с застёгнутым на все пуговицы халатом и говорила: это племянник.
Галина Петровна провела с ней три года. Она знала, что у неё болит левое колено, что она не переносит запаха хвои, что на фотографии рядом с мужем стоит сестра, с которой они не разговаривали последние двадцать лет перед её смертью. Она знала, что по ночам Нина Андреевна иногда не спит и слушает радио — старые передачи, которые перезаписала ещё на кассеты в девяностые.
Племянника она не знала.
---
В следующую среду Галина Петровна пришла на полчаса раньше.
Открыла сама Нина Андреевна — без задержки, как обычно. В прихожей было пусто. Никакой куртки. Никаких тапочек.
Они прошли на кухню. Нина Андреевна поставила чайник. Они поговорили про давление — было чуть выше нормы, нужно следить. Потом Нина Андреевна сказала, не глядя:
— Он уехал в воскресенье.
— Кто? — спросила Галина Петровна.
Долгая пауза. Чайник начинал шуметь.
— Племянник, — сказала Нина Андреевна.
Она разлила чай. Поставила перед Галиной Петровной чашку. Потом сказала — ровно, как будто говорила про погоду:
— Он у меня уже второй раз остановился. Хороший человек. Спокойный.
Галина Петровна держала чашку обеими руками.
— Откуда он? — спросила она.
Нина Андреевна посмотрела на неё. Первый раз за весь разговор — прямо.
— Из Перми, — сказала она.
Больше она ничего не объяснила. Галина Петровна не спрашивала.
---
Она написала в журнале: визит плановый, состояние удовлетворительное, давление 140/85, рекомендовано наблюдение.
Про мужчину она не написала ничего.
Дома, за ужином, она думала: правильно ли это. Человек в квартире одинокой пожилой женщины — это могло быть чем угодно. Внук дальней родственницы, познакомившийся где-то в интернете. Мошенник. Просто одинокий человек, которому тоже некуда было идти.
Она думала об этом долго. Потом муж спросил, что случилось, она сказала — ничего, работа. Он кивнул и переключил канал.
---
Через две недели она сделала то, чего не следовало делать.
Пришла в неурочное время. В четверг, не в день плановых визитов. Сказала себе, что просто проезжала мимо, что зашла уточнить насчёт направления к врачу. Это была неправда, и она это знала.
Нина Андреевна открыла дверь. Не сразу — секунды три, четыре. Потом открыла.
В прихожей стоял незнакомый мужчина.
Лет шестидесяти. Невысокий, плотный. Рубашка в клетку. Держал в руках тарелку — переносил из кухни в комнату, и застыл на полпути.
— Здравствуйте, — сказал он.
— Здравствуйте, — сказала Галина Петровна.
Нина Андреевна стояла чуть позади него. И тут Галина Петровна увидела — то, чего не видела раньше. Не тапочки и не куртку. Лицо. Нина Андреевна смотрела на этого мужчину с тарелкой — и в лице у неё было что-то такое, чего Галина Петровна за три года не видела ни разу.
Не радость. Что-то тише радости. Что-то, что бывает, когда долго-долго стоишь в холоде, а потом заходишь в тепло и ещё не веришь, что оно настоящее.
— Я ненадолго, — сказала Галина Петровна. — Насчёт направления. Я потом зайду.
— Зайдите в пятницу, — сказала Нина Андреевна. — Хорошо?
— Хорошо, — сказала Галина Петровна.
---
Она стояла у лифта и не нажимала кнопку.
Она думала: это не её дело. Она думала: может быть, действительно племянник. Она думала: а если нет — что тогда. Что она напишет в журнале. Кому доложит. И что будет дальше.
Она думала о том, как Нина Андреевна держала цепочку. Три месяца. Как потом стала ставить чайник. Как показала фотографии с похорон. Как рассказала про сестру, с которой не говорила двадцать лет.
Лифт пришёл. Галина Петровна вошла в него.
В журнале она напишет: визит внеплановый, ошибка в расписании. Состояние удовлетворительное.
---
В пятницу Нины Андреевны долго не было дома. Галина Петровна ждала у двери — сначала пять минут, потом десять. Уже собиралась уйти, когда внизу хлопнула входная дверь и в лестничном пролёте послышались шаги — два голоса, неспешный разговор, потом смех. Не громкий. Тихий такой смех, какой бывает, когда что-то смешное и незначительное, просто так.
Нина Андреевна поднималась по лестнице рядом с мужчиной в клетчатой рубашке. В руках у него были пакеты.
Она увидела Галину Петровну — и остановилась. Смех сошёл с лица не сразу. Сначала — вопрос. Потом — что-то закрылось, привычно, как закрывают дверь на цепочку.
— Пришли? — сказала она.
— Да, — сказала Галина Петровна. — По расписанию.
— Проходите.
Они прошли в квартиру. Мужчина поставил пакеты на кухне и вышел в комнату — тихо, как будто его не было. Нина Андреевна достала тетрадь с давлением, протянула Галине Петровне.
Галина Петровна записала показания. Проверила, есть ли нужные препараты. Написала в журнале. Сложила бумаги.
— Нина Андреевна, — сказала она.
Та подняла голову.
— Если вам что-нибудь нужно, — сказала Галина Петровна, — или если что-то изменится — звоните. Хорошо?
Нина Андреевна смотрела на неё. Долго.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Спасибо.
Галина Петровна взяла сумку. В прихожей снова стояли тапочки. Серые, сорок второго, немного стоптанные с левого края. Она надела пальто, открыла дверь.
— До среды, Нина Андреевна, — сказала она.
— До среды, — сказала Нина Андреевна.
Дверь закрылась. Галина Петровна спустилась по лестнице, вышла на улицу. Было холодно, уже смеркалось. Она шла к машине и думала о том, что в журнале написала правду: состояние удовлетворительное.
Даже, пожалуй, лучше, чем в прошлый раз.