Жил-был деревянный мальчик Буратино — с длинным носом и слишком острым, почти человеческим взглядом. Старый Карло вырезал его из полена, вложив в каждую стружку тихую надежду:
«Пусть он будет лучше меня».
Но Буратино родился уже с другим знанием — холодным, как ночной сквозняк в бедной каморке:
честность не кормит, доверие делает уязвимым, а доброта — слабостью.
Он ушёл не из дома — он отвернулся.
Вместо школы он выбрал улицу. Там его встретили лиса Алиса и кот Базилио. Они хотели обмануть его — но быстро поняли, что перед ними не жертва, а будущий хищник. Буратино учился жадно, без сомнений, без стыда. Сначала он обманывал по необходимости, потом — ради удовольствия, а затем — потому что иначе уже не мог.
Когда он вернулся к Карабасу-Барабасу, это был уже не испуганный мальчик. Они пожали друг другу руки — кукловод и тот, кто решил стать кукловодом сам. Театр превратился в ловушку: смех стал приманкой, свет — маской, а зрители — кошельками с дыханием.
Мальвина пыталась его остановить.
— Ты теряешь себя, — говорила она тихо, почти шёпотом.
Он засмеялся.
— Себя? Это и есть я.
И всё же что-то дрогнуло — на мгновение. Но он уже не умел останавливаться.
Когда он нашёл Золотой ключик, руки у него не дрожали. Он повернул его в замке — легко, почти небрежно.
Дверь открылась.
За ней не было ни света, ни чуда. Только пустая комната, выложенная зеркалами. Бесконечные отражения — и в каждом стоял он.
Но с каждым отражением что-то исчезало: сначала тепло, потом взгляд, потом сама глубина. В зеркалах оставалась лишь гладкая, лакированная поверхность — идеальная, холодная, мёртвая.
Он коснулся стекла.
Оно не отразило прикосновения.
И вдруг Буратино понял: он не стал сильнее. Он просто стал пустым. Всё, что он забирал у других — доверие, радость, свет — не наполняло его, а стирало.
Он попытался закричать — но звук не родился.
Попытался отвернуться — но зеркала были повсюду.
И впервые ему стало страшно.
Не от других — от самого себя.
Но было поздно.
Дверь за его спиной тихо закрылась.
А в театре продолжали смеяться.
