Антон Верещагин входил в спортзал так, будто это был его личный подиум. Тридцать два года, МГИМО за плечами, отец — совладелец крупного девелопера, сам он управлял строительными проектами на севере Москвы. Машину менял каждые три года — просто по привычке, не из нужды. Стригся у парикмахера, который принимал только по записи за две недели вперёд. Куртку носил из последней коллекции, потому что следил за трендами, а не потому что хотел кому-то понравиться. Хотя понравиться всегда получалось само собой.
В зале он появился в понедельник в семь утра. Именно тогда первый раз увидел её.
Она стояла у зеркала и показывала клиентке технику выпадов. Чёрные волосы собраны в высокий хвост, глаза — огромные, тёмные, словно кто-то нарисовал их углём и не пожалел краски. Талия такая, что казалась невозможной рядом с теми формами, которые её обрамляли. Антон тогда уронил блин с грифа. Просто взял и уронил.
— Осторожнее, — сказала она, не поворачивая головы. — Пол казённый.
— Я возмещу ущерб, — ответил он, поднимая блин.
Она наконец обернулась. Посмотрела на него так, как смотрят на товар в хорошем магазине — оценивающе, без стеснения. Потом чуть улыбнулась.
— Антон, — сказал он.
— Марина.
Через неделю он уже ждал её после вечерней тренировки у выхода. Она вышла в джинсах и пальто, с мокрыми после душа волосами и без грамма косметики — и всё равно от неё трудно было отвести взгляд.
— Ты куда? — спросил он.
— Домой. Завтра в восемь утра группа по танцам.
— Давай поужинаем. Я знаю одно место на Патриках.
Она остановилась. Оглядела его — так же спокойно, как в первый раз.
— Ты же знаешь, что я тренер в твоём зале, да? Это немного неловко.
— Немного, — согласился он. — Поэтому предлагаю ужин не в зале.
Она засмеялась. И пошла с ним.
К февралю они уже летели в Сочи на выходные. Антон снял номер в «Гранд Отеле» с видом на горы, заказал столик на вечер, взял напрокат снаряжение. Марина стояла на склоне, запрокинув голову к небу, снежинки таяли у неё на лице.
— Антон, — позвала она. — Это вообще реальная жизнь или мне снится?
— Реальная, — сказал он, пристёгивая крепления. — Съедешь со мной?
— Только если не будешь отставать.
Она уехала первой. Он едва догнал её у подъёмника.
— Где ты так научилась? — крикнул он.
— В детстве папа возил. Мы небогатые, но папа очень старался, — она пожала плечами без всякого комплекса. — А ты? Тебя тоже папа возил?
Антон усмехнулся. — По-всякому.
Вечером в номере, когда за окном чернели горы и горели огни посёлка, она лежала у него на плече и говорила про своих учеников. Антон слушал и думал, что в такие моменты ему совершенно не хочется никуда идти.
В марте была невероятно дорогая поездка в Мурманск. Они смотрели на небо, и вдруг оно начало зеленеть — медленно, будто кто-то разливал краску прямо над ними.
— Господи, — прошептала Марина.
— Полярное сияние, — сказал он.
— Я знаю, что это полярное сияние, — она ткнула его локтём в бок. — Я просто не верила, что оно такое.
— Какое?
— Живое.
Он дал ей свою карту после этой поездки — просто положил на тумбочку, когда уходил утром. Написал только: «На расходы. Лимит есть, но не думай о нём.» Марина позвонила через час.
— Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Я не содержанка.
— Я знаю. Ты тренер и хореограф, — сказал он спокойно. — Просто мне нравится, когда тебе хорошо. Прими это как факт.
Пауза.
— Ладно, — сказала она наконец. — Как факт — приму.
Карта казалась ей неисчерпаемой. Марина тратила без излишеств — красивая куртка, абонемент в массаж, книги, иногда что-то вкусное с доставки когда уставала. До лимита она так и не добралась. Но однажды за ужином, когда они сидели у неё дома и она жарила оленину, привезённую из Мурманска, Марина отложила лопатку и повернулась к нему.
— Антон, я хочу поговорить.
— Говори.
— Мы с тобой уже восемь месяцев. Я не жалуюсь — всё хорошо, ты замечательный, поездки фантастические. Но я хочу понять: мы куда-то идём или нет?
Он поднял глаза от телефона.
— В каком смысле?
— В прямом. Я не хочу быть женщиной на выходные. Мне тридцать два года, Антон. Я не девочка, которой голову кружат вертолёты над тайгой.
— Они тебе не кружили?
— Кружили. — Она не улыбнулась. — Но я хочу знать, что ты думаешь. Насчёт нас. Насчёт... вообще.
Антон помолчал. Взял её руку через стол.
— Марина, ты для меня очень важна.
— Это не ответ.
— Я знаю. Дай мне немного времени.
Она смотрела на него долго. Потом забрала руку и вернулась к сковородке.
— Хорошо. Немного.
Тем же вечером ему написала Соня.
«Папа спрашивает, когда ты снова приедешь. Говорит, хочет поговорить о планах. Я немного неловко себя чувствую, честно.»
Антон откинулся на спинку дивана. Соня Белоусова — двадцать четыре года, дочь Олега Белоусова, с которым отец Антона пересекался на трёх крупных тендерах. Тихая, умная, с красным дипломом ВШЭ, прекрасно говорила по-английски и по-французски. Готовила борщ, который можно было есть как десерт. Некрасивой её назвать было нельзя — просто неяркая, из тех, кого замечаешь не сразу, зато потом уже не забываешь.
Когда Антон впервые привёз её к родителям на дачу, мать обняла её у порога, как родную.
— Сонечка, наконец-то, — сказала мама, будто они были знакомы сто лет.
Отец пожал Сониному отцу руку, и они полчаса говорили про рынок недвижимости за рюмкой коньяка совершенно в унисон.
С Соней они целовались. Ходили на выставки, в театр, иногда он готовил ей ужин — она говорила, что это её любимое. Она никогда ни о чём не просила. Принимала ровно столько, сколько он давал.
Три дня назад Олег Белоусов позвонил ему лично.
— Антон, ты мужик серьёзный, я тебя уважаю. Сколько вы с Сонькой уже гуляете — год без малого? Давай по-честному: вы думаете о свадьбе или нет? Мне надо понимать. Объединить капиталы — это не просто слова, это стратегия. Я готов разговаривать.
— Олег Петрович, я думаю, — ответил тогда Антон.
— Думай быстрее. Соня — моя девочка, я за ней слежу, я за нее в ответе.
Антон сидел на Марининой кухне, пока она накрывала на стол, и смотрел в окно на ночную улицу. В голове у него крутилась одна мысль — простая и некрасивая.
Идеальным решением было бы жениться на Соне и оставить Марину. Как есть. Объединить капиталы, получить родительское благословение с обеих сторон, построить правильную семью. А Марина... Марина бы поняла. Наверное.
— Ты о чём думаешь? — спросила она, ставя тарелки.
— О работе.
— Врёшь.
Он посмотрел на неё. Чёрные волосы распущены, накинула его свитер поверх своего — большой, до колена. Огромные тёмные глаза смотрели прямо, без страха, без игры.
— Марина, — сказал он.
— Да?
Он хотел сказать что-то умное. Взвешенное. Дипломатичное — всё-таки МГИМО. Но вместо этого сказал:
— Ты очень сложный человек для таких разговоров.
— Это потому что я не слушаю то, что мне хочется услышать, — она чуть улыбнулась. — Я слушаю то, что есть.
Он промолчал.
— Антон, — сказала она тихо. — Я не прошу тебя ни о чём прямо сейчас. Но если у тебя есть кто-то ещё — скажи. Просто скажи. Я взрослый человек.
Оленина начала пригорать. Марина встала, сняла сковородку с огня. Повернулась спиной.
Антон смотрел на её плечи под его свитером и думал, что две карты в одной колоде — это не покер. Это уже шулерство. И рано или поздно кто-нибудь это заметит. Скорее всего — та, которую это меньше всего удивит.
Он ответил Соне: «Скажи папе — я позвоню на этой неделе.»
Потом убрал телефон. И остался ужинать.
