Знаете, я всегда подозревала, что эволюция человека где-то свернула не туда. Ну, или как минимум забуксовала. Иначе как объяснить тот факт, что в нашей стране люди способны выживать в суровые морозы, чинить телевизоры ударом кулака и лечить все болезни подорожником, но совершенно теряют рассудок, когда дело касается квадратных метров?
Наш человек — это вообще ходячий парадокс. Вы только вдумайтесь! Он может годами штопать носки на перегоревшей лампочке, но в кредит купит плазму размером с рекламный щит. Вот и моя ненаглядная свекровь, Алевтина Игнатьевна, выдала такой финт ушами, от которого у меня левый глаз дергается до сих пор.
Началось всё в обычную мартовскую субботу. Я стояла посреди коридора с мокрой тряпкой в руках, собираясь устроить генеральную помывку полов, как вдруг входная дверь распахнулась без стука. На пороге возникла картина маслом.
— Значит так, молодежь! — громогласно возвестила Алевтина Игнатьевна, переступая порог нашей скромной двушки и волоча за собой необъятную клетчатую сумку. — В спальне будем жить мы, там балкон и дует меньше. А вы себе на кухне раскладушечку поставите. Там холодильник рядом, вам же удобнее будет!
Я оперлась на швабру, чтобы не упасть. Слово «молодежь» в нашем с Пашей случае звучало как издевательство. «Молодежи» на двоих недавно стукнуло сто четырнадцать лет. Моему мужу, Павлику, в прошлом месяце исполнилось пятьдесят восемь, а мне — пятьдесят шесть. Мы уже давно пьем по утрам таблетки от давления вместо кофе и радуемся скидкам в аптеке больше, чем цветам на 8 Марта.
Но самое интересное в этой фразе было слово «мы».
Из-за спины восьмидесятидвухлетней Алевтины Игнатьевны робко, но с большим достоинством вынырнул сухонький старичок в берете и шарфике, небрежно перекинутом через плечо. В руках он сжимал черный футляр, подозрительно напоминающий футляр от ружья или музыкального инструмента.
— Это Альберт Эдуардович, — с интонацией Левитана объявила свекровь. — Моя, так сказать, лебединая песня. Человек тонкой душевной организации, флейтист. Мы решили жить вместе. А поскольку свою квартиру я сдала приличной многодетной семье, чтобы накопить нам с Альбертиком на речной круиз по Волге, пожить мы решили у вас. Родные же люди!
Паша, мой законный супруг, в этот момент как раз вышел из туалета. Увидев маменьку с «лебединой песней», он издал звук, похожий на писк прищемленной мыши, и мгновенно слился с обоями. Мой Паша — мужик хороший, рукастый, розетку починит, кран заменит. Но как только на горизонте появляется его мама, у него моментально атрофируется воля, голос и позвоночник. Он превращается в пудинг. Молчаливый, потеющий пудинг в растянутых домашних трениках.
— Мама... а как же... — начал было пудинг.
— Никаких «как же»! — отрезала Алевтина. — Мать вас растила, ночей не спала, имею я право на старости лет устроить свое женское счастье? Марина, чего стоишь как соляной столб? Принимай у Альберта инструмент, да осторожнее, это немецкая флейта, а не твоя скалка!
Уже к вечеру наша жизнь превратилась в филиал сумасшедшего дома. Спальню, естественно, заняли «молодожены». Мы с Пашей покорно перебрались в гостиную на старый диван, у которого ровно посередине выпирала деревянная балка. Если лечь на нее неудачно, можно было бесплатно получить сеанс мануальной терапии с эффектом паралича.
Альберт Эдуардович оказался мужчиной с претензиями. Он питался исключительно воздухом, искусством и... нашими продуктами. Причем продукты исчезали в нем с космической скоростью.
— Мариночка, — вещал он по утрам, поправляя жидкую шевелюру, — я не могу употреблять вашу тушеную капусту с сосисками. У меня от нее метеоризм и сбивается дыхалка, а для флейтиста дыхалка — это всё! Мне бы смузи из сельдерея, авокадо и фермерскую индеечку на пару.
Я, женщина простая, всю жизнь проработавшая завскладом, умела держать лицо. У меня на складе недостачи в гвоздях не бывало, а тут из моего холодильника улетучивалась палка сервелата за день!
— Альберт Эдуардович, — ласково, как серийный маньяк, улыбалась я. — Сельдерей нынче в супермаркете стоит столько, будто его сам папа римский поливал. Поэтому вот вам пюрешка с гуляшом. Не нравится — можете сыграть себе на флейте симфонию сытости.
Алевтина Игнатьевна тут же бросалась на амбразуру:
— Марина! Как тебе не стыдно! Человек искусства у нас в гостях! Вы же работаете, у вас две зарплаты! А мы пенсионеры, мы копим на впечатления. У нас раздельный бюджет: вы оплачиваете быт, а мы — наше духовное развитие.
«Ах, раздельный бюджет, — думала я, нарезая винегрет так яростно, что свекла разлеталась по кухне. — Ну-ну»...
Если вы думаете, что самое страшное — это когда соседи делают ремонт, вы никогда не жили с пожилым флейтистом. Ремонт — это стабильность. Дрель имеет предсказуемый ритм. Перфоратор можно понять и простить. Но флейта...
Каждое утро ровно в шесть часов Альберт начинал «прочищать легкие». Звуки, которые издавал его инструмент, напоминали крики чайки, которую затянуло в турбину самолета.
На третий день такого концерта в дверь позвонил сосед снизу, дядя Вася, бывший прапорщик. Он стоял на пороге в тельняшке и с газовым ключом в руках.
— Николаевна, — мрачно спросил он меня. — У вас там кот рожает или трубы прорвало? Если трубы — я сейчас перекрою весь стояк к чертовой матери. Спать невозможно!
— Это не трубы, Василий, — вздохнула я. — Это искусство.
К концу первой недели совместного проживания счетчики на воду крутились со скоростью вентилятора: Альберт принимал ванны с морской солью по два часа, чтобы «расслабить диафрагму». Паша прятался от матери в гараже под предлогом починки карбюратора (при том, что машину он продал еще три года назад). А я пила валерьянку прямо из пузырька, не разбавляя...
Кризис грянул на десятый день. Я вернулась с работы уставшая, мечтая только о том, чтобы вытянуть гудящие ноги на нашем пыточном диване в гостиной.
Но в гостиной меня ждал сюрприз. Диван был сдвинут в угол. Посередине комнаты стоял пюпитр, кресло-качалка, а на столике лежали ноты и стоял заварочный чайник с какой-то пахучей травой.
— Мариночка, — встретила меня свекровь с торжественным видом. — Мы тут с Альбертиком посоветовались и решили. Гостиная теперь будет его студией. У него скоро концерт в доме культуры ветеранов. Ему нужна акустика и пространство для репетиций. А вы с Пашей... ну, мы же договаривались! Вон, идите на кухню.
Я молча прошла на кухню. Между плитой и столом была втиснута ОНА.
Раскладушка.
Легендарная советская раскладушка с брезентовым дном и пружинами, которые скрипели громче, чем Альберт на своей дудке. Это было чудо инженерной мысли родом из восьмидесятых, спать на котором могли только йоги или люди, лишенные инстинкта самосохранения.
Паша сидел на табуретке в углу, вжав голову в плечи, и делал вид, что крайне заинтересован узором на линолеуме.
Я посмотрела на раскладушку. Потом на Пашу. Потом на свои руки. Знаете, в этот момент я не кричала. Наш человек терпит до последнего. Он стерпит хамство в очереди, повышение цен на услуги ЖКХ, но посягательство на святое — на кухню, где стоит его любимая кружка и висит застиранное, но такое родное полотенце, — этого прощать нельзя. Моя кухонная философия гласила: если кто-то лезет на твою территорию с уставом, нужно не спорить, а менять устав.
— Паша, — тихим, ледяным голосом сказала я. — Встань. Иди в коридор. Достань с антресолей наши чемоданы.
Паша побледнел:
— Мариш, ты чего... куда мы пойдем на ночь глядя?
— Не мы, Павлик. Не мы...
Я зашла в спальню. Алевтина Игнатьевна раскладывала пасьянс на кровати, а Альберт натирал свою флейту бархоткой.
— О, вы уже обустроились на кухне? — радостно спросила свекровь. — Я вам там постельное белье старенькое положила, всё равно оно в пятнах, не жалко.
— Алевтина Игнатьевна, — произнесла я с самой лучезарной улыбкой, на которую была способна. — Вы совершенно правы! Кухня — это так удобно. До холодильника рукой подать. Мы с Пашей просто в восторге. Настолько в восторге, что решили кардинально изменить свою жизнь.
Свекровь насторожилась. В моем тоне явно не хватало ожидаемой покорности.
— Мы тут подумали, — продолжала я, медленно открывая дверцы шкафа и выгребая оттуда платья свекрови, — раз уж у нас раздельный бюджет и свободные комнаты... Мы сдаем спальню и гостиную!
— Кому?! — ахнула Алевтина, роняя карты.
— Бригаде плиточников из солнечных республик. Пятнадцать человек. Замечательные, работящие ребята. У них как раз ремонт на соседней улице. Они неприхотливые, будут спать вповалку. И, вы представляете, Альберт Эдуардович, они тоже очень музыкальные! Вечерами на барабанах играют, поют свои национальные песни. У вас получится шикарный интернациональный дуэт!
Альберт поперхнулся воздухом и выронил флейту.
— Как... пятнадцать человек? В мою студию?! — взвизгнул он не своим голосом.
— Ну а что? — я с энтузиазмом запихивала в клетчатую сумку ортопедическую подушку Алевтины. — Ребята заедут ровно через час. Они уже с вокзала едут. Мы с Пашей на кухне запремся, нам-то что. А вы тут с ними... культурно обогатитесь. Зато, Алевтина Игнатьевна, мы сможем из этих денег оплатить Альберту Эдуардовичу фермерскую индейку и сельдерей! Все ради искусства!
— Марина, ты с ума сошла! Какая бригада?! Это незаконно! Мы здесь живем! — свекровь подскочила с кровати.
— Вы здесь не прописаны, мама, — ласково напомнила я. — А вот собственница — я, квартира досталась мне от бабушки. И договор с бригадиром уже подписан. Кстати, они просили освободить шкафы, им нужно где-то хранить рабочую одежду. Она немного пахнет цементом и мастикой, но вы же привыкшие.
Я никогда не видела, чтобы восьмидесятилетние пенсионеры передвигались с такой скоростью. Это было похоже на шоу Бенни Хилла. Алевтина Игнатьевна металась по комнате, вырывая у меня из рук свои вещи и закидывая их в сумки в произвольном порядке. Альберт Эдуардович, забыв про диафрагму и тонкую душевную организацию, в панике натягивал пальто поверх пижамы, бормоча что-то про «варваров» и «погибель культуры».
— Паша! Сынок! — кричала свекровь в коридоре. — Ты видишь, что твоя жена делает?! Она родную мать выгоняет на улицу к таджикам! Скажи ей!
Паша, наконец-то обретший дар речи, мудро изрек из-за косяка:
— Мама, Маша у нас завскладом. С ней спорить — себе дороже. Если сказала пятнадцать плиточников, значит, по накладной так и приедет. Бегите, мама.
Через пятнадцать минут за ними захлопнулась входная дверь. Я стояла у окна и смотрела, как Алевтина Игнатьевна бодро тащит по сугробам клетчатые баулы, а за ней семенит Альберт, прижимая к груди свою флейту. Видимо, поедут выселять многодетную семью из своей квартиры. А может, Альберт наконец-то покажет ей свои хоромы — не верю я, что у столичного флейтиста нет своей жилплощади.
Я пошла на кухню, свернула злосчастную раскладушку и выставила ее на балкон. Налила себе горячего чаю в любимую кружку. Паша робко заглянул в кухню.
— Мариш... А плиточники точно приедут? Я просто чайник один поставил...
Я рассмеялась:
— Расслабься, Павлик. Никаких плиточников не будет. Но если твоя мама еще раз решит устроить здесь филиал консерватории, я реально вызову дядю Васю с его газовым ключом. Будет им соло на водопроводной трубе.
В квартире воцарилась идеальная, звенящая тишина. Никаких симфоний в шесть утра. Никаких претензий к моему винегрету. Только я, мой Паша и спокойствие. И знаете что? Это была лучшая музыка, которую я слышала в своей жизни.
Я допивала чай, наслаждаясь тишиной, когда на столе завибрировал телефон. Паша. Но он же в соседней комнате... Я взяла трубку — незнакомый номер, женский голос.
— Марина Николаевна? Это из больницы. Ваша свекровь... С ней всё в порядке, но вам нужно приехать. Срочно.
Чашка выскользнула из рук.
Конец 1 части. Продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть →