– Бесплатно только птички поют.
Тамара Фёдоровна сидела за нашим кухонным столом, пила чай из моей чашки с васильками и смотрела на меня так, как будто сообщала прогноз погоды. Спокойно. Деловито.
– Я с Мишенькой, конечно, посижу. Но за деньги. Две тысячи в день. Это даже дёшево, нянечки берут по пятьсот в час.
Мишке тогда было четыре. Я только вышла из декрета, устроилась бухгалтером в логистическую компанию. График плавающий, два-три дня в неделю мне нужна была помощь с ребёнком.
Костя сидел рядом и молчал. Он всегда молчал, когда мать говорила. Ковырял ложкой сахар в чашке – по кругу, по кругу.
Я смотрела на свекровь и пыталась понять – шутит она или нет. Родная бабушка. Единственный внук. Две тысячи рублей в день.
– Тамара Фёдоровна, это же Мишка. Ваш внук.
– И что? Внук – не повод работать бесплатно. Мне шестьдесят два года, я на пенсии. Пенсия – девятнадцать тысяч. Мне каждая копейка нужна.
Я посмотрела на Костю. Он не поднял глаз.
– Костя?
– Ну, мам, может, поменьше? – сказал он в чашку.
– Полторы, – тут же ответила Тамара Фёдоровна.
– Хорошо, – сказала я.
Не хорошо. Совсем не хорошо. Но няня стоила триста пятьдесят в час, и за восемь часов выходило две тысячи восемьсот. Свекровь была дешевле. И Мишка её любил.
В тот вечер, когда она ушла, я достала обычную тетрадку в клетку. Зелёную, из «Фикс-прайса». Открыла первую страницу и написала: «Тамара Фёдоровна. Оплата за внука».
Дата. Количество часов. Сумма.
Костя увидел тетрадку на следующий день.
– Зачем?
– Чтобы не забыть, сколько заплатила.
Он пожал плечами и ушёл смотреть футбол.
За первый месяц вышло шестнадцать тысяч. Восемь дней по две тысячи – она через месяц сама подняла обратно до двух, сказала, что полторы «несерьёзно». Я не спорила. Записывала.
Через месяц я подсчитала первый итог.
Полгода прошло. Тетрадка пополнялась. Ровные строчки, аккуратные цифры – привычка бухгалтера.
Мишка ходил к бабушке два раза в неделю. Иногда три, если у меня выпадала подмена на работе. Тамара Фёдоровна встречала его у двери, забирала пакет с едой, который я собирала с собой, – она не кормила внука своей едой, «продукты тоже стоят денег».
Я приносила контейнеры: каша, котлета, компот. Мишка приходил домой с пустыми контейнерами и рассказывал, как они с бабушкой смотрели мультики. Или гуляли во дворе. Или она разговаривала по телефону, а он играл сам.
В апреле Мишке исполнилось пять. На дне рождения Тамара Фёдоровна подарила ему раскраску за сто пятьдесят рублей. Я знаю цену, потому что видела ценник на обороте – она забыла снять.
А вечером Мишка сказал мне:
– Мам, а бабушка тёте Нине по телефону говорила, что она не дармоедка. Что за Мишу ей платят. И что так и надо, а то совсем на шею сядут.
Пять лет. Он не понимал смысла, просто повторил слова. А я стояла с полотенцем в руках и чувствовала, как внутри что-то сжимается – тугое, горячее, в самом центре груди.
«На шею сядут.»
Я открыла тетрадку. Посчитала за год. Сто девяносто две тысячи.
Почти двести тысяч – бабушке, которая кормит внука моей едой и жалуется подругам, что на ней «ездят».
В мае Тамара Фёдоровна позвонила.
– Ирочка, цены выросли. Давай две пятьсот.
– Нет.
Пауза. Долгая.
– Что значит – нет?
– Значит, две тысячи. Или я найду няню.
– Какую няню? Чужого человека к ребёнку?
– За две тысячи четыреста я нашла студентку из педагогического. Четвёртый курс, рекомендации есть. Она берёт триста в час, за восемь часов – две четыреста.
Тишина.
– Ты родную бабушку на студентку менять будешь?
– Тамара Фёдоровна, родная бабушка берёт деньги за родного внука. Студентка хотя бы делает это без лекций о том, как на ней «ездят».
Она бросила трубку.
Через три дня перезвонила. Согласилась на две тысячи. Но голос был другой – сухой, обиженный, как наждак.
Я записала в тетрадку: «Тариф сохранён. Попытка повышения отклонена».
Костя вечером сказал:
– Зачем ты с мамой так?
– Как?
– Жёстко.
– Костя, твоя мама за два года взяла с нас почти двести тысяч за то, что сидела с собственным внуком. За мою еду. За мультики по телевизору. И рассказывает соседкам, что мы на ней «ездим». Это я – жёстко?
Он ушёл в комнату. Как обычно.
Я нашла няню – Свету, студентку. Два дня в неделю она забирала Мишку из сада, гуляла с ним, кормила, играла. Третий день оставался за свекровью. Расходы сократились. Мишка полюбил Свету – она учила его буквам, рисовала с ним динозавров.
Тамара Фёдоровна узнала про Свету и обиделась. Но деньги брать не перестала.
В мае свекровь позвонила с особой просьбой.
– Ирочка, мне нужна помощь. На даче. Сарай старый разваливается, надо разобрать. И грядки – я одна не справлюсь, спина болит. И забор нужно поправить, три секции покосились.
Дача. Шесть соток в сорока минутах от города. Тамара Фёдоровна каждый год проводила там лето. Огурцы, помидоры, кабачки – всё как положено. Сарай действительно был старый, я видела его в прошлом году, когда привозила ей рассаду.
– Когда? – спросила я.
– В эти выходные. И в следующие тоже, наверное. Три дня работы, не меньше.
– Три дня?
– Ну да. Костя пускай приедет, ты тоже. Втроём справимся.
Я молчала. Три дня. Суббота, воскресенье, потом ещё один. Разбирать сарай, копать грядки, чинить забор. Бесплатно. Для женщины, которая берёт две тысячи в день за то, чтобы посидеть с собственным внуком перед телевизором.
– Тамара Фёдоровна, а наша помощь – она тоже по тарифу?
Пауза.
– В каком смысле?
– В прямом. Вы берёте деньги за то, что сидите с Мишкой. Это ваш принцип – бесплатно только птички поют. Помните? Значит, и наша помощь на даче – не бесплатная. Правильно?
Я слышала, как она дышит в трубку. Тяжело. С присвистом.
– Ира, это совсем другое. Дача – это семейное дело. Мы – родня.
– Мишка – тоже родня. Ваш внук. Единственный. Но за него вы берёте деньги.
– Ты сравниваешь! Я старый человек, мне тяжело с ребёнком!
– А мне нетяжело разбирать сарай?
Она повесила трубку.
Я стояла посреди комнаты с телефоном в руке. За стеной Мишка смотрел мультик про робота. Костя был на работе. В квартире пахло ужином – я готовила гречку с тушёнкой.
Пальцы сжимали телефон так, что побелели костяшки. Я разжала руку, положила трубку на стол. Посмотрела в окно. Тополя во дворе уже покрылись зелёным пухом – начало лета, почти.
И подумала: ведь за два года – ни одного бесплатного дня. Ни одного. Ни на мой день рождения, когда я попросила посидеть три часа. Ни когда Мишка болел, и мне нужно было в аптеку. Ни разу. Каждый час – по тарифу.
Но дача – «семейное дело». Разбирать чужой сарай руками, копать чужую землю, таскать доски – это бесплатно. Потому что «родня».
Вечером позвонил Костя.
– Мам обиделась.
– Я знаю.
– Лен, ну надо помочь. Она одна, дача разваливается.
– Я не отказываюсь. Я просто спросила – по тарифу или нет.
– Какой тариф? Это же мама!
– Костя. Когда мне нужна была помощь с Мишкой – «мама» выставила прайс-лист. Две тысячи в день. Без торга. С собственного внука. Я заплатила. Почти двести тысяч за два года.
Он молчал.
– А теперь «мама» хочет, чтобы я три дня копала её огород. Бесплатно. Потому что «семья». Ты не видишь разницы?
– Это другое, – сказал он.
Ровно то же слово, что говорила его мать.
В субботу она позвонила снова.
– Костя, скажи жене, что я жду вас в субботу. Обоих.
Это она сказала не мне – Косте. Он пересказал вечером, стоя в дверях кухни.
– Она просит. Сарай правда опасный, может завалиться.
Я посмотрела на него. Усталый. Виноватый. Он не виноват, на самом деле. Он просто между двумя женщинами, и выбирать не умеет. Никогда не умел.
– Хорошо, – сказала я. – Поедем.
Он выдохнул с облегчением.
– Но, – сказала я, – у меня будет условие.
– Какое?
– Узнаешь.
В субботу мы приехали на дачу в восемь утра. Тамара Фёдоровна уже была в фартуке, загорелые руки в перчатках, лопата прислонена к забору. Мишку мы оставили со Светой – и за это тоже заплатили, между прочим, две тысячи четыреста за день.
Работали до вечера. Костя разбирал сарай – доски, рубероид, гнилые балки. Я таскала мусор к дороге. Тамара Фёдоровна командовала: это сюда, это туда, аккуратнее с досками, гвозди торчат.
Я содрала кожу на ладони о ржавый гвоздь. Замотала тряпкой и продолжила.
К пяти вечера сарай был разобран. Спина гудела. Руки в ссадинах. Колени – в земле.
– Завтра грядки и забор, – сказала свекровь. И пошла ставить чайник.
Мы переночевали на даче. На узких раскладушках, под тонкими одеялами. Утром снова работали. Грядки, забор, три секции. Костя вкапывал столбы. Я держала доски, пока он прибивал. Тамара Фёдоровна несла рассаду.
В понедельник я отпросилась с работы. Третий день. Красила забор. Одна – Костя уехал на работу. Тамара Фёдоровна сажала помидоры рядом и рассказывала по телефону подруге Нине:
– Вот, невестка приехала помочь. Наконец-то. А то всё фыркала, фыркала. Я говорю – надо же по-человечески, мы же семья.
Я красила забор и слушала. «По-человечески.» «Семья.» Валик в руке шёл ровно, коричневая краска ложилась на доски, и я считала. Три дня. По восемь часов. Двадцать четыре часа работы.
Если по её тарифу – две тысячи в день.
К вечеру забор был покрашен. Грядки засажены. Мусор от сарая вывезен. Я стояла у калитки и смотрела на ровные коричневые доски. Руки были в краске, под ногтями – земля.
Тамара Фёдоровна вышла на крыльцо.
– Ирочка, спасибо. Вот видишь – вместе же быстрее. Чай будешь?
Я подошла к ней. Достала из сумки тетрадку. Ту самую, зелёную, из «Фикс-прайса».
– Тамара Фёдоровна, у меня для вас кое-что.
Она посмотрела на тетрадку. Не узнала.
Я открыла последнюю страницу. Там, где я написала утром, пока она ещё спала:
«Помощь на даче. Разбор сарая, грядки, забор.
День 1 – 2000 руб.
День 2 – 2000 руб.
День 3 – 2000 руб.
Итого: 6000 руб.
Тариф – по расценкам Т. Ф. за сидение с внуком.»
Я протянула ей тетрадку.
Она взяла. Прочитала. Подняла глаза.
– Это что?
– Счёт. За три дня работы на вашей даче. По вашему тарифу. Две тысячи в день. Как вы берёте с нас за Мишку.
Лицо Тамары Фёдоровны изменилось. Не сразу – как будто проявлялось на фотографии. Сначала удивление. Потом непонимание. Потом – красные пятна на скулах.
– Ты шутишь?
– Нет. Бесплатно только птички поют. Помните? Ваши слова.
– Ира, это же дача! Это семейное! Я вас не нанимала!
– А я вас не нанимала сидеть с Мишкой. Он ваш внук. Но вы выставили прайс-лист. Я решила, что это – ваш принцип. И применила его.
Она стояла на крыльце, в фартуке, в резиновых сапогах, с тетрадкой в руках. Губы тряслись. Не от слабости – от злости. Я видела, как она сжала тетрадку так, что страницы замялись.
– Костя! – крикнула она в дом. – Костя, иди сюда!
Но Кости не было. Он уехал утром на работу. Была только я. И тетрадка.
– Тамара Фёдоровна, – сказала я, – я не хочу ссоры. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. За два года вы взяли с нас почти двести тысяч рублей за то, что сидели с собственным внуком. За мою еду. Перед телевизором. И ни разу – ни одного раза – не посидели бесплатно. Ни на день рождения. Ни когда он болел. Ни разу.
Она молчала.
– А когда вам понадобилась помощь – вы позвонили и сказали «мы же семья». Три дня работы. Бесплатно. Я приехала. Работала. Содрала руку о гвоздь. Красила ваш забор в свой выходной. И вы – за моей спиной, по телефону – говорили подруге, что я «наконец-то» ведусь «по-человечески».
Тамара Фёдоровна поставила тетрадку на перила.
– Ты всё сказала?
– Да.
– Убирайся с моей дачи.
Я повернулась и пошла к калитке. Ровные коричневые доски забора, который я покрасила, блестели на солнце. Гвоздь, о который содрала руку, торчал из третьей секции – той самой, которую Костя прибивал вчера.
Я вышла за калитку. Закрыла. Дошла до остановки – семь минут по пыльной дороге. Села на лавку.
Тишина. Птицы в кустах. Тёплый ветер. Ладонь саднила – тряпка пропиталась краской, и ссадина щипала.
А внутри – пусто. Не легко, не тяжело. Пусто. Как будто выдохнула то, что держала два года.
Автобус пришёл через двадцать минут. Я ехала к городу, смотрела на поля за окном и думала – вот и всё. Тетрадка осталась у неё на перилах. Зелёная, мятая, с ровными бухгалтерскими строчками.
Вечером Костя позвонил.
– Мама в истерике.
– Я знаю.
– Ты зачем ей это подсунула? Она плачет. Говорит, ты её унизила.
– Костя, я два года платила твоей маме за собственного сына. Молча. Без скандалов. Она хвасталась подругам, что не «дармоедка». А когда ей нужна была помощь – позвала бесплатно. Три дня. И жаловалась подруге, что я «наконец-то» повела себя нормально. Я не унизила. Я показала зеркало.
Он помолчал.
– Она не будет больше с Мишкой сидеть.
– Значит, будет няня.
Пауза.
– Лен, может, перегнула?
– Может.
Прошёл месяц. Тамара Фёдоровна не звонит. Не мне – ни разу за тридцать дней. Косте звонит каждый вечер, но когда он передаёт трубку – она вешает.
С Мишкой сидит Света, три дня в неделю. В остальные дни я подстраиваю график. Дороже – да. Но Света учит его читать. И не берёт деньги за «продукты», потому что я кормлю Мишку сама.
Свекровь через Костю передала, что я «торгашка бессовестная» и что она «такого унижения не забудет». Соседке Нине рассказала, что невестка «выставила счёт родной бабушке за три дня на грядке». Про свои двести тысяч за внука – не упомянула.
Тетрадку она мне не вернула. Наверное, выбросила. А может, и нет.
Костя ездит к ней по субботам. Один. Чинит что-то, косит траву. Молча. Мне не пересказывает.
А я иногда думаю: можно было по-другому. Без тетрадки. Без счёта. Просто отказать – не поехать на дачу, и всё. Не устраивать спектакль.
Но потом вспоминаю, как она говорила: «Бесплатно только птички поют». Два года подряд. С прямым лицом. С калькулятором в голове. За каждый день с собственным внуком.
И вот теперь – птички поют. А мы молчим.
Перегнула я со счётом? Или она сама установила правила, по которым я сыграла?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.