Хоронили тётю Валю в четверг — день неудобный, рабочий, но морг ждать не стал. Катя договорилась с заведующей реанимации на отгул, потратила два часа на телефоне с ритуальной конторой, выбрала гроб за сорок семь тысяч (не самый дешёвый, но и не полированный лаком — тётя Валя при жизни терпеть не могла показуху), заказала автобус, оплатила место на кладбище. Деньги взяла с тёти-Валиного счёта — та оставила двести тысяч «на похороны», ещё когда могла говорить. Катя вела каждый расход: гроб, венки, автобус, поминальный обед — сто тридцать одна тысяча. Остаток вернула на счёт.
На кладбище было человек пятнадцать. Соседки, две бывшие коллеги тёти Вали с завода, мать Кати — тётя Маша, — которая стояла, прижимая к себе сумочку, будто боялась, что и её попросят за что-нибудь заплатить. И Катя. Катя не плакала. За пять лет разучилась. Слёзы кончились где-то на третьем году, между ночными вызовами скорой и утренними сменами в реанимации.
Игорь приехал, когда гроб уже опустили.
Подъехал на такси, в светлом пальто, в солнцезащитных очках — март, но солнца не было, — и остановился у края могилы. Постоял. Снял очки. Надел обратно.
— Ну, отмучилась старушка, — сказал он негромко, но так, что услышали все.
Тётя Маша дёрнулась. Промолчала. Она всегда молчала.
Тёте Вале было семьдесят два, когда она слегла. Сначала отказало сердце, потом ноги — не сразу, а по частям, будто тело выключалось сверху вниз. Детей у неё не было, муж умер давно, квартиру в сталинке на Ленинском они получили ещё в семидесятых — двушка с потолками под три метра, паркет ёлочкой, окна во двор с тополями.
Когда стало ясно, что одна тётя Валя не справится, семья собралась на кухне у тёти Маши. Были все: Катя, мать, и по телефону — Игорь. Игорь тогда жил с родителями в Подольске и запускал интернет-магазин корейской косметики.
— Я бы помог, но у меня бизнес на стадии роста, — сказал Игорь из динамика. — Катюх, ты же медик, тебе проще. Ты эти штуки знаешь — давление мерить, уколы ставить.
Его мать — тётя Лена, младшая из трёх сестёр, — поддакнула по громкой связи: «Игорёк прав, он не потянет, он у нас творческий». Сама приехать «помочь» тоже не предложила.
Катя работала медсестрой в реанимации городской больницы — сутки через двое. Она знала, как ставить капельницы, как переворачивать лежачих, чтобы не было пролежней, как менять памперсы взрослому человеку так, чтобы не отнять у него последнее достоинство. Она это умела. Но «уметь» и «каждый день после суточной смены ехать через полгорода» — вещи разные.
Согласилась не потому, что ей было проще. Согласилась, потому что больше было некому. И потому что тётя Валя когда-то водила её в цирк, покупала школьную форму, когда мать не могла, и тихо подсунула деньги на первый курс медучилища — конверт в кармане куртки, без условий, без расписок.
Пять лет.
Тысяча восемьсот двадцать пять дней. В дни суточных дежурств приезжала один раз — утром, до смены, или вечером, после. В эти дни забегала мать, но толку от неё было немного: могла разогреть суп и посидеть рядом, но памперс менять отказывалась — «я не могу, мне плохо от этого». Все остальные дни — утро и вечер. Автобус, маршрутка, пешком от остановки через двор с тополями. Два раза в день, пять лет подряд.
За эти годы от Кати ушёл Лёша — единственный за последние семь лет мужчина, который не пугался её графика. Терпел год, потом сказал: «Ты замужем за своей тёткой». Катя не стала спорить. Он был прав. Она и правда была замужем — за капельницами, пролежнями и запахом, который не отмывался с рук никаким мылом.
Тетрадь она завела в первый месяц — по привычке. Общая тетрадь, девяносто шесть листов, в зелёной клеёнчатой обложке. На обложке чёрным маркером: «Тётя Валя. Давление и Расходы». Утром приходила — мерила давление, записывала. Потом стала вписывать расходы: памперсы, лекарства, бульонные кубики, крем от пролежней, стиральный порошок, одноразовые пелёнки.
Тетрадь разбухла за пять лет. Почерк на первых страницах — аккуратный, ровный. К третьему году буквы стали крупнее, строчки поползли вкось. К пятому — иногда неразборчиво: Катя записывала на ходу, в маршрутке, прижав тетрадь к коленке.
Между страницами — вклеенные чеки. Аптека, «Магнит», аптека, аптека, «Пятёрочка», снова аптека. Некоторые чеки выцвели, но суммы Катя дублировала ручкой.
Итого за пять лет на расходные материалы: четыреста пятьдесят тысяч рублей. Катин труд по рыночной цене приходящей сиделки — тридцать тысяч в месяц, шестьдесят месяцев — миллион восемьсот. Вместе: два миллиона двести пятьдесят тысяч.
Катя не считала это долгом и не собиралась предъявлять счёт. Она просто записывала. Привычка реанимационной медсестры — фиксировать всё.
Поминки устроили в квартире тёти Вали. Катя сама накрыла стол: сварила картошку, нарезала колбасу и селёдку, поставила хлеб, открыла банку огурцов — тёти-Валиных, из последней партии, закрытой три года назад, когда тётя ещё могла сидеть в кресле и командовать: «Кать, не тот лист, бери дубовый, он хрустит».
Квартира пахла корвалолом и чем-то таким, что появляется там, где человек долго болеет. Этот запах за пять лет впитался в стены, в шторы, в паркет. Катя его давно не замечала, а вот гости морщились, хотя старались незаметно. Обои в большой комнате пожелтели, на потолке — пятно от старой протечки, но паркет держался: довоенная укладка, ему ещё сто лет стоять.
Сели. Помянули, выпили, закусили.
И тут Игорь заговорил.
Он устроился в конце стола — сам выбрал место, никто не предлагал. Пальто снял, под ним чёрная водолазка. Очки положил рядом с тарелкой — дужками к себе, как в рекламном каталоге.
— Кстати, Катюх, — начал он, разламывая хлеб, — надо бы риелтора найти. Квартирка-то, конечно, старенькая, ремонт нужен серьёзный, но район — огонь. Лямов за восемь уйдёт, я узнавал. По четыре на брата — неплохо? Мне как раз на проект надо, в дизайн-студию вхожу, стартовый капитал нужен.
Он произнёс это тем же тоном, что и «отмучилась старушка». Деловой, лёгкий, будто обсуждал прогноз погоды.
Соседка тёти Вали — Нина Петровна, семьдесят лет, — медленно положила вилку на край тарелки.
Коллеги переглянулись.
Тётя Маша тихо кашлянула.
— Игорёк, — сказала она, — так Катенька же за ней ходила. Каждый день, пять лет. Может, это как-то надо учесть…
Игорь поднял ладонь — жестом человека, привыкшего перебивать.
— Тёть Маш, ну это её выбор был. Никто ж не заставлял. Она медсестра, ей привычно — утки выносить, простыни менять. Это как бы профиль. А я дизайнер, я физически не выношу, меня тошнит. Но бабуля меня всегда любила, я её любимчик был. Мы же родные люди, делить будем по-братски.
Он полез в карман пальто, висевшего на спинке стула, и достал коробку конфет. «Вдохновение», тёмный шоколад. Катя узнала: та самая коробка, которую Игорь привёз на Новый год, — единственный раз за пять лет, когда он вообще появился в этой квартире. Тётя Валя тогда не смогла их есть — у неё уже не получалось глотать твёрдое. А Катя потом глянула на дно коробки: срок годности истёк два месяца назад.
Игорь положил конфеты на стол, рядом с тарелкой огурцов.
— Вот, кстати. Забыл на похоронах отдать. Это бабулины любимые были.
На кухне гудел старый холодильник «ЗИЛ» — тётя Валя не давала его выбросить: «Он меня переживёт».
Пережил.
Катя встала. Не резко, не демонстративно — просто отодвинула стул и вышла в коридор. Открыла шкаф — старый, полированный, с тусклым зеркалом. На верхней полке, за стопкой постельного белья, лежала картонная папка с завязками.
Катя вернулась с тетрадью. Положила перед собой — зелёную, разбухшую, с торчащими из-под обложки квитанциями. Разгладила обложку двумя руками.
— Знаешь, Игорь, я тоже хочу поговорить по-братски.
Открыла первую страницу.
— Четырнадцатое сентября две тысячи двадцатого. Давление — сто шестьдесят на девяносто пять. Памперсы — восемьсот, упаковка. Крем «Судокрем» — четыреста двадцать. Бульон куриный, грудка, морковь, лук — триста десять. Итого за день: тысяча пятьсот тридцать рублей.
— Катюх, ты чего, бухгалтерию развела? — Игорь хмыкнул.
Катя перелистнула.
— Двенадцатое февраля двадцать третьего. Давление — сто восемьдесят на сто. Скорую вызвала в три ночи. Лекарства — четыре тысячи пятьсот. Памперсы — тысяча двести. Игорь не пришёл. Это был день рождения тёти Вали, ей исполнилось семьдесят шесть. Ты обещал торт. Она ждала до обеда, потом перестала спрашивать. Торт я купила сама — шестьсот восемьдесят рублей, вот чек. Тётя Валя съела кусочек размером с ноготь и сказала: «Игорёк, наверное, в пробке стоит».
Игорь откинулся на стуле.
— Ну забыл, с кем не бывает.
Катя перелистнула дальше. Голос ровный, без надрыва — как зачитывала показания монитора в реанимации. Факт, цифра, факт.
— Восьмое марта двадцать третьего. Ты обещал привезти мандарины. Тётя Валя с утра просила поставить тарелку — ту, с золотой каёмочкой. Говорила: «Игорёк приедет, надо чтобы красиво». Я поставила. Мы ждали до шести вечера. Ты не приехал и не позвонил. В семь я сходила в «Пятёрочку» за мандаринами. Сто девяносто рублей, чек вклеен. Тётя Валя к тому моменту уже не хотела, но один всё-таки почистила. Плакала.
Нина Петровна тихо вытерла глаза салфеткой.
— Четвёртое июня двадцать третьего, — продолжила Катя. — Пролежень на крестце, рана до мышцы. Обработка дважды в день, перевязочный материал — две тысячи триста в неделю. Я приходила после суток в реанимации, руки тряслись от недосна, но если не обработать — заражение. Игорь не приезжал. Мама звонила, он ответил: «У меня тендер горит».
Одна из бывших коллег тёти Вали — крупная женщина в чёрном платке — смотрела на Игоря не моргая.
— Двадцать третье ноября двадцать четвёртого. Тётя Валя перестала узнавать людей. Называла меня Людой — это имя её школьной подруги. Потом звала маму. Потом замолчала совсем. Памперсы, пелёнки, протёртый суп, капли, мазь — три тысячи четыреста за неделю. Игорь прислал голосовое в Ватсапе: «Как бабуля? Скинь фотку».
Катя закрыла тетрадь. Руку не убрала.
— Расходы за пять лет — четыреста пятьдесят тысяч рублей. Чеки вклеены. Мой труд по цене приходящей сиделки — тридцать тысяч в месяц, это минимум, — за шестьдесят месяцев получается миллион восемьсот. Итого: два миллиона двести пятьдесят тысяч. Это мой вклад, Игорь. Калькулятор дать?
Игорь молчал секунд пять. Для него — рекорд.
— Ну и что? — Он пожал плечами. — Это твой выбор. Никто не просил. По закону мы наследники, дети двух сестёр. По-братски — пополам. Хочешь судиться — давай, только адвокат дороже твоей тетрадки выйдет.
Он оглядел родню, ища поддержки. Никто не поднял глаз.
— С тобой бывает всегда, Игорь, — сказала Катя. — А со мной — никогда. Эта тетрадь — счёт. Два миллиона двести пятьдесят тысяч рублей. Вычтем из твоей половины?
Игорь фыркнул.
— Ты серьёзно? Судиться будешь по тетрадке? Катюх, ну ты даёшь.
Катя ушла в коридор. Вернулась с конвертом — плотным, белым, с синей нотариальной печатью.
Положила рядом с тетрадью, рядом с просроченными конфетами. Открыла. Достала лист.
— Завещание. Составлено четырнадцатого марта двадцать четвёртого года, заверено нотариусом Комаровой Ириной Сергеевной, выезд на дом. Тётя Валя вызвала сама.
Она тогда ещё могла говорить. И думать — лучше многих здоровых.
Катя прочитала вслух. Медленно, чётко.
Квартиру на Ленинском проспекте — Екатерине Андреевне Сорокиной, племяннице. Остаток денежных средств на счёте — ей же. Игорю Дмитриевичу Семёнову, племяннику, — столовый сервиз «Мадонна» производства ГДР, как память о семейных обедах, которые он так любил в детстве.
Катя положила лист на стол. Текст был виден всем.
— Тётя Валя пять лет лежала, но глаза у неё работали, — сказала Катя. — И голова тоже. Она видела, кто приходит, а кто присылает голосовое. Она решила сама.
Игорь покраснел, потом стал серым.
— Это… Она же была недееспособная! Я оспорю. Она не соображала ничего, когда подписывала.
— Нотариус провела проверку дееспособности, — ответила Катя. — Это указано в документе. Процедуру записали на видео — нотариусы это делают при выезде на дом. На записи тётя Валя отвечает на вопросы, называет дату, своё имя и имена наследников. Всех.
— Катюх… — Игорь сменил тон на мягкий, просительный. — Ну мы же семья. Бабуля, наверное, не совсем понимала…
— Она тебе не бабуля, — перебила Катя. — Она тебе тётка. Сестра твоей матери. Ты пять лет называл её «бабуля», а она каждый раз поправляла: «Я тебе тётка, Игорёк, а не бабушка». Ты не слышал.
Катя помолчала.
— И кстати, по закону ты вообще не наследник. Наследники второй очереди — сёстры тёти Вали. Твоя мама и моя. Племянники наследуют, только если их родитель умер раньше. Твоя мама жива и здорова, живёт в Подольске. Так что без завещания тебе бы не досталось ничего. Даже сервиза.
Нина Петровна тихо сказала:
— Правильно Валюша сделала.
Катя прошла в маленькую комнату — ту самую, где стояла кровать тёти Вали, где пять лет пахло разогретым бульоном и лекарствами. Вернулась с картонной коробкой, обмотанной скотчем. Поставила перед Игорем.
— Твоё наследство. Сервиз «Мадонна», двенадцать персон. Ты его уронил, когда тебе было девять, помнишь? Супница раскололась, три тарелки — вдребезги. Тётя Валя плакала, а твоя мама сказала: «Не ругайте ребёнка, он творческий». Тётя Валя склеила супницу. Трещина осталась, но она всё равно ставила его на стол каждый Новый год.
Игорь смотрел на коробку.
— Забирай и езжай, — сказала Катя. — Поминки окончены.
Она не повышала голоса. Стояла в чёрном свитере, с тёмными кругами под глазами — тридцатидвухлетняя медсестра после пятилетней вахты без выходных и отпусков.
Игорь взял коробку. Поднялся. Оглядел стол — может, хотел забрать конфеты обратно, может, огурцы тёти Вали. Не забрал.
У двери обернулся.
— Я найду адвоката. Ты за это ответишь.
— Найди, — ответила Катя, уже стоя у раковины. — Только предупреди его, что ты молодой, здоровый, трудоспособный мужик тридцати пяти лет. Обязательной доли у тебя нет.
Дверь хлопнула. В коридоре загремела коробка — Игорь задел вешалку.
Нина Петровна подошла к раковине и молча взяла полотенце.
Тётя Маша сидела за столом и плакала в салфетку. Не по тёте Вале — по ней отплакала на кладбище. Плакала от стыда. Пять лет смотрела, как дочь тащит всё одна, и ни разу не сказала: «Давай я подменю».
Через неделю Игорь позвонил адвокату. Тот взял пять тысяч за консультацию и объяснил в двух предложениях: завещание нотариальное, дееспособность подтверждена, видеозапись есть, оснований для оспаривания ноль. И добавил от себя: «Вы вообще не наследник по закону — ваша мать жива. Претензий к завещанию у вас нет. Не тратьте деньги».
Игорь написал в Ватсапе: «Катюх, ну давай по-человечески, я же твой брат, ну хотя бы миллион, мне на аренду студии, я верну».
Катя прочитала. Не ответила.
Она стояла посреди большой комнаты. Паркет скрипел под ногами. Потолок с лепниной уходил вверх. Форточка была открыта, и впервые за долгое время из квартиры тянуло не корвалолом, а мартовским воздухом — сырым, холодным, но свежим.
На столе лежала тетрадь — зелёная, разбухшая, с загнутыми уголками.
Катя убрала её в шкаф, на верхнюю полку, за постельное бельё. Туда, где лежала папка. Закрыла дверцу.
Потом зашла на кухню, включила чайник — не «ЗИЛ», а обычный электрический, свой, который привезла из дома ещё в первый год, когда поняла, что будет проводить здесь по три часа в день. Заварила чай. Села за кухонный стол.
В шкафчике над мойкой, где раньше стоял сервиз «Мадонна», было пусто. На полке остался круглый след от супницы — чистый, незапылённый, размером с блюдце.
Катя не собиралась делать ремонт. Не сегодня. Сначала — отоспаться. Впервые за пять лет взять отпуск и просто спать, сколько влезет, без будильника на шесть утра, без страха, что ночью позвонят из этой квартиры.
Чай остывал. Катя его не пила — просто держала чашку в руках. Тёти-Валину чашку, с отколотым краешком, которую та не давала выбрасывать: «Она ещё хорошая, Кать, не надо».
Она была ещё хорошая.