Нина Алексеевна нажала на кнопку звонка и стала ждать. Тридцать секунд. Минута. За дверью был слышен телевизор — не громко, ровно, как фон. Она нажала ещё раз.
Дверь открыл старик в домашних брюках и майке, заправленной аккуратно, несмотря на то что было уже начало второго. Семьдесят восемь лет, написано в карточке. Иван Петрович Сёмин. Вдовец, один сын, живёт в Самаре. Нина Алексеевна работала социальным работником двенадцать лет и умела с первого взгляда понять: человек в порядке или нет.
Иван Петрович был в порядке.
Почти.
— Проходите, — сказал он и отступил в сторону. — Я как раз чай поставил.
Квартира была маленькая, но чистая. Не той показной чистотой, когда знают о визите заранее, — а обычной, бытовой, когда человек привык жить аккуратно. Кухонное полотенце повешено ровно. Хлеб в хлебнице, не на столе. На подоконнике три горшка с геранью — красная, белая, снова красная, — и все три политы, земля тёмная, свежая.
Нина Алексеевна прошла в комнату и остановилась.
На столе, поверх клеёнки с мелким цветочным рисунком, лежал лист бумаги. Сверху крупно: «Договор дарения». Снизу — две строки для подписей. Одна строка уже была заполнена — чужой рукой, быстрой, наклонной. Иван Петрович поставил перед ней чашку и сел на своё место, аккуратно задвинув стул.
— Это что? — спросила Нина Алексеевна, кивнув на бланк.
Он не смутился.
— Друзья помогают. Вот, оформляем кое-что.
Она взяла бланк. Однокомнатная квартира, улица Строителей, дом семь. Это была его квартира.
Нина Алексеевна двенадцать лет ходила по таким адресам. Она знала, как это выглядит.
В прошлый раз она была здесь восемь месяцев назад — обычный плановый визит, первичный. Тогда Иван Петрович только что перебрался сюда из Загородного района: продал большую трёшку после смерти жены, купил эту однушку, разницу отдал сыну на первоначальный взнос по ипотеке. Пятьсот тысяч. Сын взял молча, без лишних слов. Иван Петрович сам об этом рассказал, как о само собой разумеющемся — не жаловался, просто объяснял, где деньги.
Пенсия — девятнадцать тысяч двести рублей. Коммунальные — четыре восемьсот. Оставалось на всё.
Тогда он был другим. Бодрым. Рассказывал, что ходит в библиотеку по вторникам, что соседка Тамара Васильевна иногда заходит на чай. Нина Алексеевна поставила галочку в графе «социальные контакты удовлетворительные» и ушла.
Теперь она сидела напротив него и смотрела на заполненный бланк.
— Как зовут ваших друзей? — спросила она.
— Артём. И Света. Хорошие люди, — сказал он просто. — Молодые, но серьёзные.
— Давно знакомы?
— С февраля.
Был июнь.
— Они часто к вам приходят?
— Да. Помогают. — Он сделал глоток чаю. — Артём вчера полку прибил. Вон ту.
Нина Алексеевна посмотрела на полку. Новая, IKEA, прибита криво — правый угол чуть выше левого. На полке стояла одна вещь: синяя жестяная коробка из-под печенья. Такие продавались в любом супермаркете, но эта была старая, советская ещё, с нарисованными баранками.
— Там документы, — сказал Иван Петрович, проследив за её взглядом. — Я всегда там держу.
Нина Алексеевна отложила бланк. Взяла блокнот.
— Иван Петрович, вы понимаете, что это за документ?
— Конечно. Я дарю квартиру.
— Кому?
Он назвал фамилию. Она записала.
— А где вы будете жить?
— Здесь. — Он сказал это без паузы, без тревоги. — Артём говорит, я могу жить сколько угодно. Он мне так сказал.
«Артём говорит». Нина Алексеевна написала эти слова в блокноте и подчеркнула.
— А на бумаге это где-нибудь написано?
Он промолчал. Первый раз за разговор.
Она позвонила в отдел в тот же день, из подъезда, не выходя на улицу. Трубку взяла Галина Борисовна — старший специалист, семнадцать лет в системе.
— Бланк дарственной на столе, заполнен частично. Квартира целиком. Знаком с дарителем с февраля, — сказала Нина Алексеевна.
— Он дееспособен?
— Да.
— Подписал?
— Нет ещё.
— Нина, — Галина Борисовна помолчала. — Ты не можешь запретить человеку распоряжаться своим имуществом.
— Я знаю.
— Если он дееспособен и сам хочет —
— Я знаю. Я прошу разрешения продолжить работу с этим адресом. Внеплановые визиты.
Пауза.
— Напиши служебную записку. Посмотрим.
Нина Алексеевна убрала телефон. В подъезде пахло кошками и старым деревом. На стене, у почтовых ящиков, кто-то написал маркером: «Света+Артём». Она остановилась. Посмотрела. Буквы были написаны аккуратно, без размаха — так пишут не влюблённые подростки, а кто-то, кто хотел, чтобы запомнили.
Она сфотографировала.
Записку Галина Борисовна подписала через три дня. За это время Нина Алексеевна дважды звонила Ивану Петровичу — под предлогом уточнить данные для перерасчёта льгот. Он отвечал бодро. Во второй раз упомянул, что Артём привёз ему торт. Медовик. «Вы любите медовик?» — спросил он. Нина Алексеевна сказала, что да.
Она пришла в следующий вторник, без предупреждения.
Дверь открыл не Иван Петрович.
Молодой мужчина, лет тридцати, в джинсах и чистой белой футболке. Приятное лицо, открытое. Улыбнулся сразу, как будто ждал именно её.
— Вы из соцзащиты? Иван Петрович говорил. Проходите, он сейчас.
Артём. Она это поняла без вопросов.
Иван Петрович вышел из кухни с полотенцем в руках — вытирал посуду. Выглядел хорошо. На столе стояли три чашки.
— Нина Алексеевна! Вот хорошо, что зашли. Познакомьтесь — это Артём. Я вам рассказывал.
Артём протянул руку. Рукопожатие нормальное, не заискивающее.
— Слышал про вас, — сказал он. — Иван Петрович говорит, вы очень ответственный человек.
Нина Алексеевна не ответила на комплимент.
— Иван Петрович, могу я посмотреть ваши документы? Пенсионное, паспорт. Для обновления карточки.
Иван Петрович повернулся к полке. К синей коробке.
Он открыл её и начал перебирать бумаги. Нина Алексеевна смотрела. Артём стоял чуть сзади — не заглядывал через плечо, но и не отходил.
Паспорт нашёлся быстро. СНИЛС нашёлся. Свидетельство о собственности Иван Петрович достал и протянул, не читая. Нина Алексеевна взяла, переписала данные, вернула.
— Дарственную подписали? — спросила она, не поднимая взгляда от блокнота.
— Нет ещё, — сказал Иван Петрович. — Артём говорит, спешить не надо. Дождёмся, когда нотариус удобный день назначит.
— Правильно говорит, — сказала Нина Алексеевна.
Артём ничего не добавил.
Она уходила и думала: он умный. Он ничего не делает неправильно. Не грубит. Не торопит. Просто приходит, прибивает полки, приносит торты, дожидается, пока старый человек сам всё подпишет.
Она не могла ему ничего предъявить.
В пятницу ей позвонил сын Ивана Петровича. Сам. Номер она оставила в первый визит — на случай связи с родственниками.
— Вы по папе? — спросил он. Голос ровный, без тревоги. — Он говорил, что вы заходили.
— Да. Я хотела узнать, вы знаете о ситуации с квартирой?
Пауза.
— Папа сам решает, что делать с квартирой.
— Он хочет подарить её малознакомым людям.
— Это его право.
Нина Алексеевна помолчала.
— Вы понимаете, что после оформления дарственной он юридически не будет иметь никаких прав на жильё? Устные договорённости —
— Слушайте, — перебил сын, и в голосе появилось что-то жёсткое, едва слышное. — Я в Самаре, у меня своя жизнь. Папа взрослый человек. Он что, жаловался вам?
— Нет.
— Тогда не понимаю проблемы.
Нина Алексеевна записала время звонка. Продолжительность. Результат: родственник информирован, от участия отказался.
Вечером она сидела на кухне и смотрела на эту запись. Напротив неё муж читал газету. Она могла бы сказать ему что-нибудь — он бы выслушал. Но она не знала, что именно говорить, когда человека обирают медленно и аккуратно, и никто вокруг не считает это проблемой.
Она встала, помыла чашку и пошла спать.
Следующий визит был через неделю. Дверь открыл Иван Петрович.
Один.
— Артём уехал на несколько дней, — сказал он. — По делам.
Нина Алексеевна прошла в комнату. Синяя коробка стояла на полке. Бланка дарственной на столе не было.
— Иван Петрович, — сказала она, — я хочу поговорить с вами. Без спешки.
Он сел. Налил ей чаю сам, не спрашивая.
— Вы давно знаете Артёма и Свету, — начала она. — Четыре месяца. За это время они регулярно бывают у вас, помогают по дому, и вы решили подарить им квартиру. Я правильно понимаю?
— Правильно.
— Вы любите их?
Он подумал. Это был честный вопрос, и он ответил честно.
— Они первые люди, которые пришли ко мне после Маши. — Маша, значит, жена. — После неё я два года никуда не ходил. Никому был не нужен. А они пришли.
Нина Алексеевна смотрела на него.
— Иван Петрович, я не говорю, что они плохие люди. Я не знаю. Я спрошу вас кое-что, и вы не должны отвечать прямо сейчас. Хорошо?
Он кивнул.
— Если бы они попросили у вас деньги взаймы — вы бы дали?
— Они не просили.
— Я понимаю. Просто: если бы.
Он помолчал.
— Наверное, дал бы.
— А если бы они уехали и не вернулись — вам было бы плохо?
Долгая пауза.
— Да.
— Они об этом знают?
Иван Петрович поднял на неё взгляд. Он был умный человек — это она поняла ещё в первый визит. Инженер-конструктор, тридцать восемь лет на заводе. Таких людей не нужно долго объяснять.
Он взял чашку. Поставил обратно.
— Что мне делать? — спросил он тихо.
— Пока — ничего не подписывать. — Нина Алексеевна раскрыла блокнот. — Я хочу рассказать вам про одну организацию. Они занимаются именно такими ситуациями. Там есть юрист, можно проконсультироваться бесплатно.
Иван Петрович смотрел на неё. Потом сказал:
— Я боюсь, что обидели хороших людей.
Это был самый тяжёлый момент разговора. Потому что она не могла ему сказать: не бойтесь, они плохие, всё в порядке. Она сама не знала. Знала только, что бланк был на столе в первый день, что подпись под ним была быстрая и наклонная, и что «Света+Артём» на стене подъезда написаны как пометка, а не признание.
— Если они хорошие, — сказала она, — они не обидятся.
Артём вернулся через три дня.
Нина Алексеевна узнала об этом от Ивана Петровича — он сам позвонил. Голос был другой: тихий, с паузами.
— Артём спрашивает, когда нотариус. Я сказал, что пока не знаю. Он... расстроился немного.
— Как расстроился?
— Ну. Сказал, что он для меня всё делает, а я... — Иван Петрович не закончил.
Нина Алексеевна приехала в тот же день.
Артём был там. Он открыл дверь, увидел её и улыбнулся — но уже другой улыбкой. Чуть более аккуратной.
— Снова вы.
— Снова я, — сказала Нина Алексеевна и прошла мимо него.
Иван Петрович сидел на своём обычном месте. Синяя коробка стояла на столе, крышка была снята, бумаги слегка сдвинуты.
— Иван Петрович, — сказала Нина Алексеевна, — вы хотите, чтобы я была здесь во время вашего разговора?
Он посмотрел на Артёма. Потом на неё. Потом снова на него.
— Нет, — сказал он.
Это был его ответ, и она его приняла. Встала. Взяла пальто.
— Тогда я оставлю вам телефон. Если что-то захотите обсудить.
Она написала номер на листке из блокнота. Положила на стол, рядом с синей коробкой. Артём смотрел на этот листок, но ничего не сказал.
Она вышла.
В подъезде она постояла у почтовых ящиков. «Света+Артём» — буквы были на месте. Она подумала, что надо было уйти раньше. Или позже. Или сказать что-то другое.
Она не знала — что.
Иван Петрович позвонил сам через шесть дней. В восемь утра.
— Нина Алексеевна. Я никуда не подписывал.
Она молчала и слушала.
— Я сказал им, что подумаю ещё. Артём сказал, что больше не придёт. Света тоже. — Пауза. — Они не пришли вчера. Я их понимаю.
— Как вы?
Молчание. Долгое.
— Чай пью.
Нина Алексеевна приехала в тот же день, во второй половине. Позвонила в дверь. Тридцать секунд. Минута. За дверью был телевизор — негромко, ровно.
Иван Петрович открыл. В той же майке, заправленной аккуратно.
На кухне уже стояли две чашки.
— Я геранью занялся, — сказал он, когда они сели. — Белая что-то не растёт. Наверное, пересадить надо.
Нина Алексеевна посмотрела на подоконник. Три горшка. Красная, белая, красная.
— Давайте я узнаю, где хороший грунт купить.
— Давайте, — сказал он.
Синяя коробка стояла на полке. Крышка закрыта. Бланка дарственной на столе не было.
За окном был обычный июньский день.