Кузьмин поднялся по скользкой лестнице в четыре утра, держа фонарик зубами. Люк он открыл ещё в прошлый четверг — ходил туда три раза, каждый раз надеялся, что показалось. Не показалось.
Труба лежала в полутора метрах под землёй, ржавая и толстая, как бедро старика. Семьдесят второй год, написано в документах. Пятьдесят три года под давлением. Он посветил фонарём на сварной шов — шов пошёл трещиной по всей длине, миллиметров на восемь, и уже сочился. Не капало. Сочилось — влажно и медленно, как пот.
Он сфотографировал на телефон. Отправил начальнику.
Начальник — Виталий Сергеевич, пятьдесят восемь лет, ждёт пенсию через год и четыре месяца — ответил в восемь утра: «Вижу. Поговорим».
Поговорили в пятницу в одиннадцать.
— Диаметр? — спросил Виталий Сергеевич, не глядя от монитора.
— Двести пятьдесят миллиметров. Главная распределительная, Сергей Афанасьевич. Там домов восемь на этой ветке. Четыреста тридцать квартир.
— Аварийный запас смотрел?
— Смотрел. На эту трубу нет. Типоразмер снятый с производства, надо заказывать.
— Ну и сколько?
Кузьмин положил перед ним бумагу. Виталий Сергеевич прочёл цифру, откинулся на спинку кресла.
— Восемь миллионов.
— Восемь двести, да. Плюс работы — это двенадцать с половиной.
— Максим, ты понимаешь, что у нас в этом квартале ремонт коллектора на Просвещения? Там уже семь освоено.
— Понимаю.
— И ещё насосная на Заречной?
— Понимаю.
— Тогда что ты мне предлагаешь?
Кузьмин был инженером одиннадцать лет. Он знал, что сейчас скажет начальник, ещё до того, как тот открыл рот.
— Мониторим. Ставишь точку замера, каждые две недели — отчёт мне. Если динамика пойдёт — выходим на экстренный.
— Виталий Сергеевич, там уже динамика. Трещина была четыре миллиметра в ноябре. Сейчас восемь.
— Вот видишь, значит, успели заметить вовремя. Работай.
Кузьмин взял бумагу со стола и вышел.
Жена спросила вечером, почему он не ест.
— Всё нормально, — сказал он.
Она поставила тарелку в холодильник и ушла укладывать детей. Он сидел на кухне, смотрел в окно. Во дворе соседнего дома — того самого, четвёртого по улице Декабристов, который стоял как раз над той трубой — горели окна. Третий этаж, второй подъезд. Там жила пожилая пара, он видел их иногда: дед с тростью, бабка с сумкой.
Он налил себе чай, который не стал пить.
В декабре он поставил датчик. Самодельный, из того, что нашёл на складе — манометр, регистратор давления, провод к планшету. Съездил туда три раза — в мороз, в слякоть, один раз в воскресенье с сыном, потому что не с кем было оставить. Сын сидел наверху у люка и играл в телефон, а Кузьмин лежал на животе и снимал показания.
Отчёт отправил Виталию Сергеевичу 12 декабря.
Тот прочёл — Кузьмин видел галочку — и не ответил.
Кузьмин написал снова 26-го.
«Получил», — ответил Виталий Сергеевич.
3 января, сразу после праздников, Кузьмин написал третий раз и приложил таблицу: динамика за сорок дней, прирост трещины 1,2 миллиметра в месяц, расчётный срок до критического — четыре-шесть месяцев.
Виталий Сергеевич позвонил.
— Максим, ты зачем мне это шлёшь?
— Чтобы вы видели динамику.
— Я вижу. Я тебе сказал: выходим на экстренный, когда пойдёт реальная угроза. Пока не пошла.
— Четыре-шесть месяцев — это май-июль. Там нагрузка летом вырастает.
— Вот в мае и посмотрим.
Кузьмин помолчал.
— Хорошо, — сказал он.
Потом долго стоял с телефоном в руке.
В феврале он подготовил заявку на экстренный ремонт сам — без указания сверху. Заполнил форму, приложил все замеры, сделал расчёт нагрузки, написал служебную записку на имя начальника управления — через голову Виталия Сергеевича. Распечатал. Подписал.
И положил в ящик стола.
Пролежала там три дня.
На четвёртый он достал её, перечитал и убрал обратно. Виталий Сергеевич ему ничего не сделает — он не такой человек. Но в управлении сидят люди, которых Кузьмин не знает. Там могут решить, что инженер не умеет работать в системе. Могут убрать. А у него ипотека — четыреста двадцать тысяч остаток, ещё семь лет. И двое детей, младшему три года.
Он закрыл ящик.
Пошёл снимать очередные показания.
Март начался с оттепели. Кузьмин приехал к люку 14-го числа и спустился с фонарём.
Шов дал ещё. Трещина теперь шла не восемь — двенадцать миллиметров, и влага уже не сочилась, а капала ритмично, как плохой кран. Давление в системе было штатным — сто сорок килопаскалей. При разрыве вода пойдёт в грунт, потом — в подвалы. Потом давление упадёт, и половина района останется без горячей воды в ночь с минусом.
Он сделал фото. Сел на корточки рядом с трубой и смотрел на неё долго.
Потом достал телефон.
Набрал не Виталия Сергеевича.
Он набрал Петрухина — начальника управления, с которым однажды был на совещании, и тот дал визитку: «Если что важное — звони напрямую». Кузьмин два года держал эту карточку в кармане рабочей куртки и ни разу не звонил.
Петрухин ответил после второго гудка.
— Алло.
— Валерий Николаевич, это Кузьмин, инженер третьего участка. Извините за прямой звонок. У меня по улице Декабристов, дом четыре — главная распределительная, семьдесят второй год, трещина двенадцать миллиметров, нарастающая динамика. Я мониторю с декабря. Без ремонта не протянет до лета.
Тишина. Три секунды.
— Документацию можешь прислать сейчас?
— Да.
— Присылай. Я перезвоню.
Кузьмин вылез из люка и сел на землю прямо там, на краю, не думая про брюки. Было холодно. Пахло землёй и ржавчиной.
Он отправил всё: замеры, таблицу, фото, служебную записку, которая три недели пролежала в ящике.
Виталий Сергеевич позвонил на следующий день.
— Ты звонил Петрухину.
— Да.
Молчание. Кузьмин ждал.
— Максим. — Голос у него был не злой. Тихий. — Я понимаю, что ты думаешь. Но есть порядок. Ты ломаешь порядок.
— Виталий Сергеевич, там двенадцать миллиметров.
— Я знаю. Я тоже твои отчёты читал.
— Тогда почему?
Долгая пауза.
— Потому что если я сейчас дёрну экстренный, — сказал Виталий Сергеевич медленно, — Просвещения встанет. Там уже бригада, уже материал. Я не могу её бросить. Ты понимаешь, что я тоже не в воздухе нахожусь? У меня тоже три объекта, один бюджет и люди, которым надо платить зарплату?
Кузьмин не ответил сразу.
— Понимаю, — сказал он наконец. — Но я не мог больше молчать.
— Знаю, — сказал Виталий Сергеевич. И повесил трубку.
Петрухин перезвонил через два дня. Сказал: экстренный ремонт согласован, бригада выходит в понедельник, трубу перекрывают в пятницу вечером. Жителям разошлют уведомление. Будет отключение на двое суток.
Кузьмин записал, поблагодарил, положил телефон.
Потом долго сидел и думал про деда с тростью и бабку с сумкой — не знал, как их зовут, ни разу не говорил с ними.
В пятницу утром он приехал на улицу Декабристов раньше бригады. Встал у подъезда.
Вышел дед. Увидел Кузьмина в оранжевом жилете.
— Это по трубе? — спросил.
— По трубе.
— Давно пора, — сказал дед и пошёл куда-то со своей тростью.
Кузьмин смотрел ему вслед.
Бригада приехала в восемь двадцать.