Маргарита Сергеевна пришла на работу в шесть утра, как всегда. Сдала ночную, выпила чай из термоса — уже холодный — и собралась уходить, когда Лида из ординаторской позвала её в кабинет заведующего.
Лида говорила быстро, не смотрела в глаза.
— Рита, там по Петровой документы надо подписать. Ну ты понимаешь. Всё хорошо же прошло, девочка здорова, мама здорова. Просто вот тут написано, что Андрей Витальевич присутствовал. Ты подпиши.
Маргарита взяла ручку. Лист лежал перед ней. Она видела слова — присутствовал при родах — и не стала их читать дальше. Расписалась.
Лида забрала бумагу и вышла.
Маргарита Сергеевна надела пальто, застегнула все пуговицы снизу доверху, хотя апрель был уже тёплый, и вышла на улицу.
Ей было пятьдесят один год. Двадцать четыре из них — в этом роддоме. Сначала санитаркой, потом акушеркой. Руки знали всё сами — когда давить, когда отпустить, когда говорить женщине дыши-дыши-молодец-ещё-раз. Ночью с Петровой она не думала. Она просто делала.
Катя Петрова поступила в половине второго ночи. Схватки частые, воды отошли ещё дома. Маргарита оценила всё за три минуты и позвонила дежурному врачу — Андрею Витальевичу Карпенко, тридцати двух лет, пять из них в роддоме.
Он не взял трубку.
Она позвонила ещё раз. Потом написала сообщение. Потом — снова позвонила.
Катя Петрова смотрела на неё снизу — двадцать три года, первые роды, волосы мокрые, — и Маргарита сказала: хорошо, давай. Будем работать.
Девочка родилась в два сорок пять. Три двести. Закричала сразу.
Андрей Витальевич появился около трёх. Посмотрел на ребёнка. На Катю. На Маргариту. Ничего не сказал.
Маргарита тоже не сказала ничего.
Утром — подписала бумагу.
Шла домой и думала: ну и что. Всё хорошо. Девочка здорова. Мама здорова. Какая разница, что написано в документе.
Дома скинула туфли у порога, легла на диван не раздеваясь. Смотрела в потолок. На потолке было пятно от старой протечки — она его знала наизусть, оно было похоже на сапог, если смотреть с левой стороны. Муж её смотрел на него с правой и говорил: Рита, это же утюг, ты что.
Муж умер шесть лет назад. Пятно осталось.
Через три дня Маргарита вышла в ночную смену и узнала, что Катя Петрова написала благодарность. Бумажная, в конверте, заведующему. Писала от руки. Писала, что акушерка Маргарита Сергеевна была рядом всю ночь, говорила спокойно, не дала испугаться.
Заведующий Пётр Иванович вызвал её к себе.
Он был крупный, пятьдесят восемь лет, в роддоме двенадцать. Маргарита помнила его ещё ординатором — худым, нервным, с постоянно мятым халатом. Сейчас халат был отглаженный.
— Рита, — сказал он, — молодец. Серьёзно. Хорошо сработала.
Он положил конверт на стол между ними. Маргарита смотрела на конверт.
— И по документам всё правильно оформили. Без лишнего шума.
Она не ответила. Подняла глаза. Пётр Иванович смотрел куда-то мимо неё — в окно, на парковку.
— Карпенко хороший врач, — сказал он. — Просто устаёт. У него жена на сносях, сам понимаешь.
Маргарита встала.
— Пётр Иванович, — сказала она. — Вы только что сказали сам понимаешь. Я женщина.
Он моргнул.
Она вышла.
В коридоре у процедурного стояла молодая акушерка Наташа, двадцать шесть лет, второй год. Смотрела вслед.
— Маргарита Сергеевна, вы что?
— Ничего, — сказала Маргарита. — Иди работай.
Вечером ей позвонила Лида.
— Рита, ты не сердись. Ну правда. У него жена рожает скоро, у него сейчас нервы. И Пётр Иванович говорит — ты же понимаешь, как всё устроено.
— Понимаю, — сказала Маргарита.
— Ну и хорошо.
— Лида, — сказала она. — А ты не думаешь, что могло быть иначе? Что Катя Петрова могла не донести? Или девочка?
Долгая пауза.
— Всё же хорошо прошло, — сказала Лида.
Маргарита положила трубку. Вышла на кухню. Поставила чайник. Смотрела, как он закипает — медленно, сначала мелкие пузырьки по дну, потом крупнее, потом шум. Она всегда смотрела так, не отходя. Муж говорил: Рита, он сам закипит, ты зачем стоишь. Она говорила: так надо.
Ночью не спала.
Думала: я расписалась. Я взяла ручку и расписалась под тем, чего не было. Двадцать четыре года — и вот. Расписалась.
Думала: но ведь девочка здорова.
Думала: но ведь могла не быть.
В шесть утра встала, умылась. В зеркале было лицо которое она знала — немного другое, чем в двадцать семь, в тридцать пять, в сорок восемь. Но то же самое в главном.
В восемь она уже была в роддоме.
Написала заявление на имя главного врача. Не заведующему — главному врачу. Изложила. Число, время, схватки, звонки, сообщение. Время рождения. Имя врача, который не взял трубку.
Написала: прошу провести разбор.
Написала: подпись в документах была поставлена под давлением обстоятельств, суть произошедшего ею искажена. Прошу учесть.
Перечитала. Поправила одно слово — нажима на давление, это точнее. Распечатала. Подписала.
Понесла в приёмную главного врача — Инне Борисовне, секретарю с тридцатилетним стажем. Та взяла бумагу, посмотрела на первую строку, потом на Маргариту.
— Рита, — сказала она тихо. — Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — сказала Маргарита.
— Они тебя не оставят в покое.
— Я знаю.
Инна Борисовна помолчала. Потом взяла штамп, поставила входящий номер. Вложила в папку.
— Я зарегистрировала, — сказала она.
— Спасибо, — сказала Маргарита.
Вышла. В коридоре навстречу ей шёл Андрей Витальевич Карпенко — в свежем халате, с телефоном в руке. Посмотрел на неё. Она посмотрела на него.
Он был молодой. У него было хорошее лицо — открытое, немного виноватое сейчас. Маргарита подумала: он, наверное, не спал той ночью вовсе. Наверное, сидел рядом с женой и боялся. Наверное, не хотел ничего плохого.
Наверное.
— Маргарита Сергеевна, — сказал он.
— Андрей Витальевич, — сказала она.
Они разошлись.
В палате новорождённых лежали семеро. Маргарита постояла у стекла. Смотрела на маленькие свёртки. Один шевельнулся — или ей показалось.
Через два часа начиналась её смена.
Она пошла переодеваться.