Нина Александровна пришла к директору в среду, после третьего урока. В кабинете пахло свежей краской — Потёмкин только что сделал ремонт за счёт спонсоров, повесил на стену грамоты в рамках. Она сидела напротив него и смотрела на его галстук — серый, с мелкой полоской — и думала о том, что двадцать два года назад, когда она пришла в эту школу, он ещё учился в педагогическом.
— Нина Александровна, — сказал он, — я хочу, чтобы вы понимали: это не моё решение. Это требование сверху. Оптимизация учебной нагрузки.
Она кивнула. Она уже умела кивать на это слово — «оптимизация».
— Музыка остаётся, — продолжил он, — но только как кружок. Один час в неделю, без ставки. Или — классное руководство в шестом «Б» с доплатой восемь тысяч. Тогда музыка сохраняется в сетке, два часа в неделю. — Он сложил руки на столе. — Я предлагаю второй вариант. По-моему, разумно.
За окном кто-то из старшеклассников орал что-то в телефон.
— Я подумаю, — сказала она.
— Долго не думайте, — сказал он. — У нас педсовет в пятницу.
Нине Александровне было пятьдесят три года, двадцать два из которых она вела музыку в школе номер сорок один Советского района. До этого — пять лет в музыкальной школе, откуда ушла, когда поняла, что не хочет воспитывать вундеркиндов для консерватории. Хотела учить обычных детей слышать. Получала двадцать восемь тысяч рублей в месяц. Снимала однушку на Затонской за восемнадцать.
Дома она открыла холодильник, постояла перед ним, закрыла. Налила воды. Выпила стоя у раковины.
На следующий день, в четверг, у неё было четыре урока. В четвёртом «В» они разучивали «Крокодила Гену» — Нина Александровна играла на пианино, старом, с залипающей ля второй октавы, а дети пели вразнобой, громко, счастливо. В пятом «А» она рассказывала про Чайковского, показала отрывок из «Щелкунчика» на ноутбуке — интернет лагал, видео прерывалось, но Даша Колесникова, которая обычно смотрела в телефон, подняла голову и не отводила взгляда семь минут. Нина Александровна это заметила.
После уроков она зашла в учительскую.
Завуч Лариса Ивановна сидела с кружкой и смотрела в телефон.
— Ларис, ты слышала про реорганизацию? — спросила Нина.
— Ну. — Лариса Ивановна не подняла голову. — Всем тяжело, Нин. У меня вон математиков не хватает, а ты про музыку.
Нина Александровна взяла свою сумку и вышла.
Вечером ей позвонила Галя — подруга с музыкального, которая двадцать лет назад тоже ушла из школы и открыла небольшую студию. Галя позвонила просто так, спросить про выходные.
— Потёмкин предложил классное руководство, — сказала Нина.
— И что ты?
— Сказала, подумаю.
— Нин, ты серьёзно? Классное руководство — это же каждый день в их личных делах копаться, с родителями общаться, дежурства, поборы на шторы.
— Зато музыка останется.
Галя помолчала.
— Ты двадцать два года её оставляешь. Она без тебя не остаётся — ты без неё не остаёшься.
Нина повесила трубку. Не потому что обиделась. Потому что не знала, что ответить.
В пятницу утром, за полчаса до педсовета, она зашла в кабинет к Потёмкину и сказала: да, согласна, классное руководство.
Он кивнул, открыл журнал, что-то записал.
— Хорошо, Нина Александровна. Со второго сентября.
Она шла по коридору и думала: вот и всё, решилось. Стало легче — на один вдох, потом сразу тяжелее.
Шестой «Б» она приняла первого сентября. Двадцать шесть человек: восемь отличников по версии родителей, трое с ОВЗ по документам, один Кирилл Матвеев, которого все учителя знали по имени и фамилии с первого класса. На первом собрании мама Матвеева сказала Нине в лицо: «Надеюсь, вы строже предыдущей».
В сентябре и октябре Нина Александровна вела музыку два часа в неделю — вторник и четверг — и классное руководство ежедневно: утренние пятиминутки, контроль посещаемости, звонки родителям, конфликты, протоколы собраний. Восемь тысяч в месяц. В ноябре мама Колесниковой написала ей в мессенджер в одиннадцать вечера: «Почему у Даши четвёрка по русскому? Разберитесь». Нина ответила, что она учитель музыки, классный руководитель, но не учитель русского. Мама написала: «Странная позиция».
На уроке в четвёртом «В» залипающая ля вышла из строя окончательно — звук стал глухим, мёртвым. Нина написала заявку на ремонт в октябре. В ноябре написала повторно. В декабре Лариса Ивановна сказала ей: бюджет на этот год закрыт, может быть, весной.
В декабре на уроке в шестом «Б» — своём классе — Нина показала детям «Болеро» Равеля. Объясняла: вот как работает нарастание, вот как один и тот же мотив, повторяясь, меняет смысл. Кирилл Матвеев спросил: «А зачем вообще это знать?» Нина ответила: «Незачем. Просто красиво». Матвеев пожал плечами. Но не засмеялся. Она это заметила.
После уроков к ней подошла Даша Колесникова — та, что смотрела на «Щелкунчика» семь минут в сентябре.
— Нина Александровна, а где можно послушать это «Болеро» целиком?
— В ютубе. Поищи Карлос Клайбер, восемьдесят второй год.
Даша записала в телефон.
В январе Потёмкин вызвал Нину на разговор. Сказал: есть возможность сократить музыку до одного часа в неделю — тогда у неё освободится время для второго классного руководства в параллели, и доплата вырастет до четырнадцати тысяч. Он говорил ровно, по-деловому, как будто предлагал поменять расписание автобусов.
— Понимаете, — сказал он, — ставка учителя музыки сейчас нигде не окупается. Это объективная реальность.
Нина смотрела на его грамоты в рамках.
— Один час в неделю — это кружок, — сказала она. — В кружке нельзя ничему научить.
— Ну, — сказал он, — это уже ваш профессиональный скептицизм.
Она встала. Взяла сумку. Сказала:
— Я не возьму второй класс.
Он посмотрел на неё — не зло, скорее устало.
— Нина Александровна, вы же умный человек. Вы понимаете, что через год я буду вынужден поставить вопрос о целесообразности ставки вообще.
— Понимаю, — сказала она. И вышла.
В коридоре она остановилась у окна. За стеклом был январь — серый, плотный, без теней. Она подумала: двадцать два года. Потом подумала: а что было бы, не будь этих двадцати двух лет? Другой ответа у неё не нашлось.
Позвонила Гале.
— Ты помнишь, у тебя в студии была ставка?
— Была, — сказала Галя. — Полтора года назад открылась. Ушла Маринка в декрет.
— Я могу прийти?
Галя помолчала секунду.
— Когда?
— Не знаю. Весной, наверное.
— Нин, я могу держать до весны. Но не дольше.
— Хорошо.
Нина убрала телефон. Постояла ещё у окна. Потом пошла на урок — в четвёртый «В», где залипала ля.
Заявление она написала в феврале. Положила на стол Потёмкину в конверте, без разговора. Он позвонил через час: «Нина Александровна, давайте обсудим». Она ответила: «Всё написано в заявлении». Он сказал: «Жаль». Сказал это — как о сломанном принтере. Она нажала отбой.
Последний урок был в конце марта, в четвёртом «В». Дети пели «Крокодила Гену» — теперь уже не вразнобой, а почти в унисон: за полгода выровнялись. Ля залипала по-прежнему. Нина играла, обходя её — как обходят выбоину на знакомой дороге, не замечая.
После звонка Даша Колесникова задержалась.
— Нина Александровна, вы правда уходите?
— Правда.
— Жалко, — сказала Даша. Не как вежливость — просто сказала.
— Ты слушала Клайбера? — спросила Нина.
— Да. Три раза.
— Ну и хорошо, — сказала Нина.
Даша вышла. Нина Александровна закрыла крышку пианино. Постояла. Потом открыла снова — взяла один аккорд, полный, без залипающей ля. Подождала, пока он растворится.
Вышла. Закрыла дверь.