Звонок пришёл в 23:14. Дима снял трубку, не вставая с кровати, — он дежурил с восьми утра и уже третий раз за вечер пытался уснуть.
— Бригада психиатрии? — голос был женский, испуганный, немного виноватый. — Это из сто сорок второй. Сосед. Он опять.
«Опять» — это уже кое-что. Значит, не первый раз.
Дима сел. Нашёл ботинки. Сказал фельдшеру Лене, что он едет, и она кивнула, не отрываясь от телефона. Они работали вместе семь лет и давно перестали объяснять друг другу очевидное.
На Садовой их ждали четверо. Три женщины разного возраста и один мужчина в тренировочных штанах, все с одинаковым выражением — смесью страха и праведного нетерпения. Старшая, лет шестидесяти пяти, в байковом халате поверх пальто, вышла навстречу первой.
— Он уже неделю не выходит. Воет по ночам. Вчера выбросил кастрюлю в окно.
— Никого не задело? — спросил Дима.
— Нет, но могло же.
— Могло, — согласился он. — В квартиру зайти можно?
— Он нас не пускает.
Дима поправил сумку и позвонил в дверь сто сорок второй.
Долго ничего не было. Потом за дверью что-то скрипнуло, и незнакомый голос спросил — тихо, почти спокойно:
— Кто?
— Дмитрий Сергеевич, я фельдшер. Медицинская бригада. Мне сказали, что вам плохо.
Пауза.
— Мне не плохо.
— Хорошо. Тогда просто поговорим. Я не войду без вашего разрешения.
Пауза длиннее.
— Зачем разговаривать.
— Потому что я всё равно уже приехал, — сказал Дима. — И пока не поговорю — не уеду. Так положено.
Это была почти правда.
Замок щёлкнул через минуту.
Его звали Павел Андреевич. Пятьдесят один год. Бывший инженер-проектировщик, уволенный четырнадцать месяцев назад после того, как контора обанкротилась. Дима узнал это постепенно, за сорок минут, пока они сидели на кухне — Дима на табурете, Павел Андреевич на краю стола, — и разговаривали. Вернее, Дима задавал вопросы, а Павел Андреевич отвечал. Иногда.
Квартира была чистая. Это первое, что Дима отметил. Не запущенная — чистая. Стопки бумаг на подоконнике, аккуратные. Чашка вымытая. Из разряда тех людей, которые держатся до последнего, а когда падают — падают внутрь, не наружу.
— Вы сейчас пьёте что-нибудь? Принимаете?
— Ничего не принимаю.
— Раньше обращались к психиатру?
— Нет.
— Почему выбросили кастрюлю?
Павел Андреевич помолчал.
— Она звенела. Я поставил на плиту и она начала звенеть. Не от огня. Просто так. Я не мог этого слышать.
— Часто такое бывает?
— Последние три недели — да.
Дима написал в блокноте: «звуковая гиперчувствительность, три недели». Спросил ещё несколько вещей. Про сон. Про еду. Про то, есть ли кто-то, кому он звонит. Оказалось — дочь, в Екатеринбурге, звонит раз в неделю. Жена умерла шесть лет назад.
— Вы хотите, чтобы я вас госпитализировал? — спросил Дима напрямую.
— Нет.
— Вы понимаете, зачем я приехал?
— Соседи позвонили. Думают, что я сумасшедший.
— Они беспокоятся.
— Они хотят, чтобы я исчез, — сказал Павел Андреевич. Без злости. Как факт.
Дима не стал спорить. В каком-то смысле это тоже было правдой.
Он вышел в коридор и позвонил врачу. Объяснил ситуацию. Выслушал. Вернулся к соседям, которые стояли в отдалении плотной кучкой.
— Что? — сказала старшая. — Забираете?
— Нет.
— Как нет?
— Он дееспособен. Он отказывается от госпитализации. Закон на его стороне.
— Но он же псих!
Дима посмотрел на неё. На остальных. Мужчина в тренировочных штанах скрестил руки.
— То есть вы приехали — и ничего? Просто уедете?
— Мы оставим контакты. Если он согласится — мы можем направить его на добровольное лечение.
— А кастрюля? А вой ночью?
— Это не медицинские показания для принудительной госпитализации.
— Тогда какие?
Дима объяснил. Коротко. Угроза жизни — своей или чужой. Неспособность обслуживать себя. Острый психоз. Ничего из этого здесь не было.
— Значит, нам с этим жить? — спросила старшая.
— Пока — да.
Она покачала головой с таким видом, будто Дима лично был виноват в устройстве мироздания.
Он вернулся к двери сто сорок второй. Постучал.
— Павел Андреевич, я ухожу. Хочу оставить вам номер телефона.
Дверь открылась сразу — будто тот стоял за ней всё это время.
— Вы меня не забрали.
— Нет.
— Они просили?
— Да.
Павел Андреевич посмотрел на него. У него было лицо человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего и поэтому любая мелочь выбивает из колеи.
— Почему не забрали?
— Потому что вы не хотите. И потому что у меня нет оснований.
— А если бы были?
Дима подумал. Это был честный вопрос, и он заслуживал честного ответа.
— Тогда бы забрал. Не потому что хочу. Потому что работа.
Павел Андреевич кивнул. Взял листок с номером телефона. Сказал:
— Спасибо.
Это было странно. Дима не часто слышал «спасибо» на вызовах.
Он шёл к машине, и за спиной слышал, как старшая соседка говорит что-то Лене. Громко. Про безобразие. Про то, что «раньше такого не было». Лена отвечала ровно, без интонаций — она умела так. Дима слушал вполуха.
Вернулись на подстанцию. Лена поставила чайник. Дима сел писать карту вызова. Графа «результат»: отказ от госпитализации. Пациент дееспособен. Контакт установлен. Рекомендовано обратиться к психиатру амбулаторно.
Стандартные слова. Они всегда казались ему немного не теми.
— Тяжёлый? — спросила Лена, не оборачиваясь.
— Не знаю. Может, завтра позвонит. Может, нет.
— А соседи?
— Снова вызовут. Через неделю.
Лена поставила перед ним кружку.
— Ты каждый раз так сидишь после таких вызовов.
— Как?
— Вот так. — Она изобразила что-то руками — Дима не понял, что именно, но, кажется, это означало «с видом человека, который что-то не доделал».
— Я всё сделал правильно.
— Я знаю, — сказала Лена. — Поэтому и говорю.
Дима посмотрел на кружку. На карту вызова. На окно, за которым уже светало — слабо, серо, как будто нехотя.
Он сделал всё правильно. Закон — на стороне пациента. Принуждение без оснований — это не помощь, это насилие. Он знал это с первого курса, повторял на каждом дежурстве, объяснял студентам, когда те приходили на практику.
Знал.
Но Павел Андреевич стоял за дверью и слушал, как уходят шаги. И кастрюля больше не звенела только потому, что он её выбросил.
Утром следующего дня, в начале девятого, Дима уже собирался домой — смена закончилась — когда телефон снова зазвонил.
— Это Павел Андреевич. Из сто сорок второй. Вы вчера оставили номер.
— Да, — сказал Дима. Он остановился посреди коридора подстанции с курткой в руках.
— Я подумал. Если я сам приду — это по-другому будет?
— Да. Это добровольно. Это лучше.
— Тогда куда мне прийти.
Дима продиктовал адрес психоневрологического диспансера. Объяснил, что нужно взять с собой. Сказал, что они работают с девяти.
— Вы сейчас будете там? — спросил Павел Андреевич.
— Нет, я не там работаю. Но вас там примут.
Пауза.
— Понял. Спасибо.
Дима надел куртку. Вышел на улицу. Апрель был холодный, асфальт мокрый после ночи, воробьи сидели на проводах и молчали.
Он сел в машину. Не свою — служебную, которую надо было сдать. Но несколько минут просто сидел.
Он не знал, придёт ли Павел Андреевич. Люди звонят и не приходят. Или приходят и уходят. Или приходят, но поздно. Это тоже часть работы — не знать, чем кончится.
Он сделал всё, что мог. Не больше и не меньше.
Ровно столько, сколько позволял закон, столько, сколько позволял сам Павел Андреевич, столько, сколько вмещала в себя одна ночь и один разговор на кухне, где чашка была вымытой и бумаги лежали аккуратными стопками.
Иногда этого достаточно.
Иногда — нет.
Дима завёл машину и поехал сдавать смену.