Подруга скинула мне это объявление в час ночи. А через сутки я уже сидела в поезде. Перестук колёс, Кирюша спит на моём плече. А в голове одно: «Назад дороги нет».
- Марин, ну ты пойми. Мне самой тоже платить надо. Короче, два дня - и освобождай.
Зинаида Павловна стояла в дверях, сложив руки на груди, уставшая от чужих проблем. Она всегда приходила за деньгами пятнадцатого - авансом, за следующий месяц. А я стояла перед ней с пустыми руками и с пустым кошельком.
- Зинаида Павловна, я устроюсь, я найду...
- Марин, - она перебила мягко, но так, что спорить бессмысленно. - Ты третий месяц это говоришь. А у меня ипотека. Два дня. Ладно?
Дверь закрылась. Я постояла, привалившись лбом к косяку. Потом прошла на кухню, села на табуретку и открыла банковское приложение. Три тысячи двести рублей. Это всё, что осталось после оплаты за прошлый месяц и садика для Кирюши. Три тысячи двести - это два пакета продуктов из "Пятёрочки". Или такси до вокзала. Или полтора дня жизни. Если считать, что жизнь - это хлеб и макароны.
Из комнаты доносились мультики. Кирюша смотрел что-то про роботов на планшете с треснувшим экраном - единственная вещь от бывшего мужа, если не считать Кирюшу.
- Мам, а что тётя хотела?
Я заправила прядь за ухо. Привычка, от которой не могу избавиться - делаю так каждый раз, когда вру или когда страшно. Сейчас - и то, и другое.
- Ничего, сынок. В гости заходила.
***
Первый звонок - маме.
Мама живёт в однокомнатной коммуналке на Грабцевском шоссе - досталась после размена с отцом при разводе. Комната двенадцать метров, кухня общая, соседи - пожилая пара, которая терпеть не может ни детей, ни шума, ни чужих гостей. Втроём там не поместиться физически: мамина кровать, шкаф и стул - вот и вся комната. Работает гардеробщицей в драмтеатре, четыре смены в неделю. На холодильнике у мамы - магниты из городов, где она никогда не была. Кто-то из подруг привозит. Рим, Прага, Стамбул. Мама смотрит на них, как на открытки из другой вселенной.
- Доченька, ну куда я вас дену? Двенадцать метров, кровать одна, соседи из-за телевизора скандалят - а тут ребёнок. Они нас со свету сживут. Потерпи, я поспрашиваю у девочек в театре, может, кто сдаёт недорого...
- Не надо, мам. Разберусь.
Мама заплакала. Тихо, сдавленно, будто стесняется. Я утешала маму. Не себя. Себя - потом. Себя - никогда.
Второй звонок - Ленке. Ленка - единственная подруга, которая не пропала после развода. Остальные как-то рассосались: кто-то "был занят", кто-то перестал звонить, а кто-то сказал прямым текстом - "Марин, ну ты же понимаешь, мы с Костей дружим, неудобно".
Ленка выслушала, помолчала три секунды и выдала:
- Слушай. У меня на форуме женщина одна писала. Мужик с Алтая ищет помощницу в гостевой дом. На сезон - с мая по сентябрь. Вдовец, нормальный вроде. Жильё, еда, зарплата. С ребёнком берёт. Проезд до места - за его счёт.
- Лен, ты серьёзно? К незнакомому мужику, на край земли, с шестилетним?
- А тут что, Марин? Два дня - и скамейка у подъезда?
Я слышала, как Ленка дышит в трубку. Ждёт.
Ленка скинула ссылку на объявление. Я сказала "спасибо" и положила трубку. Посмотрела на Кирюшу. Он уже заснул с планшетом на животе, рот приоткрыт, ресницы длинные, как у девчонки.
"Нет, - подумала я. - На скамейку - нет".
***
В час ночи я сидела на кухне и переписывалась с человеком по имени Геннадий Петрович. Фото в профиле - мужик за пятьдесят, загорелый, в клетчатой рубашке, на фоне гор. Не улыбается. Глаза усталые, но не мутные. Трезвые глаза. Для меня после бывшего это уже комплимент.
Писал коротко. Без смайликов, без "привет, как дела". По делу.
"Дом большой, комната отдельная. Сезон с мая по сентябрь. Помощница: уборка, готовка, приём гостей. Ребёнку есть где играть, двор огорожен. Тридцать тысяч в месяц. Билеты куплю - скиньте паспортные данные".
Я перечитала трижды. Написала: "А если не подойду?"
Ответ через минуту: "Обратный билет тоже за мой счёт. Не переживайте".
Без смайлика. Без ")". Просто - не переживайте. И я почему-то поверила.
В два часа ночи скинула ему паспортные данные - свои и Кирюшины. В шесть утра на почту упали электронные билеты. Поезд - сегодня, семнадцать тридцать. Калуга - Москва, пересадка, Москва - Барнаул.
Я сидела и смотрела на экран. Руки тряслись. Заправила прядь за ухо. Потом ещё раз. Потом вылезла из-за стола, достала из шкафа рюкзак и начала складывать Кирюшины вещи.
***
Вещей оказалось на два рюкзака и один пакет. Тридцать четыре года - два рюкзака и пакет. Смешно, если не плакать.
Мама приехала проводить. Стояла на перроне, прижав к груди пакет с бутербродами, и повторяла:
- Марин, ты позвони, как доедешь. Позвони обязательно. Если что не так - сразу назад. Слышишь?
Я кивала, обнимала. Кирюша дёргал меня за рукав:
- Мам, ну пойдём уже! Поезд же уедет!
Он ни разу в жизни не ездил на поезде. Для него это было приключение - настоящий вагон, полка, окно. Пока я прощалась с мамой, он уже забрался в тамбур и прилип носом к стеклу.
Поезд тронулся. Мама осталась на перроне, маленькая, в сером пальто, с пакетом бутербродов, которые мы забыли взять. Она подняла руку и так и стояла - пока перрон не кончился.
***
Барнаул встретил проливным дождём. На вокзале стоял Геннадий Петрович - он оказался выше, чем на фото. Сухой, жилистый, в той же самой клетчатой рубашке. На правой руке - часы с широким кожаным ремешком.
Левша, почему-то подумала я.
- Марина?
- Да.
- Геннадий. Машина там. Ехать четыре часа. Мальчишку в машине не укачает?
- Нет.
- Хорошо. Тогда поехали.
Вот и весь разговор. За четыре часа дороги он сказал ещё три фразы: "Туалет через километр", "Тут дорога плохая, держитесь" и "Приехали". Кирюша прилип к окну и молчал, разглядывая горы. Я тоже молчала. Мне было спокойно. Не хорошо, не плохо - спокойно. Так бывает, когда падаешь с высоты и уже не сопротивляешься.
Дом оказался бревенчатый, двухэтажный, с длинной верандой. За ним - два строения для гостей. Сад. Ульи вдалеке. И горы - так близко, что их хотелось потрогать.
- Ваша комната наверху, вторая дверь. Душ на первом. Завтрак в семь. Работа с восьми. Выходной - воскресенье.
Ушёл в сарай. Дверь скрипнула и закрылась. Мы с Кирюшей переглянулись.
- Мам, а он всегда такой?
- Какой?
- Сердитый.
- Не знаю, сынок. Разберёмся.
***
Первую неделю мы притирались. Геннадий за едой молчал. Не спрашивал про мою жизнь. Не лез с советами. Ставил задачу утром, проверял вечером. Если нормально - кивал. Если нет - объяснял ровным голосом, без раздражения, без закатывания глаз, без этого дурацкого вздоха, от которого чувствуешь себя идиоткой.
Кирюша его побаивался первые дни. Потом увидел, как Геннадий работает с ульями - без перчаток, голыми руками, спокойно, будто пчёлы ему не чужие, а свои.
- А они не кусают?
- Жалят. Но меня знают. Привыкли.
- А меня узнают?
- Если будешь рядом часто - узнают.
С этого дня Кирюша ходил за ним хвостиком. А я смотрела на это и не понимала, что чувствую - благодарность, зависть или злость на бывшего, который за пять лет ни разу не присел рядом с сыном просто так, без телефона в руках.
***
На второй неделе я сломала медогонку. Не специально. Просто перетянула барабан, и что-то хрустнуло внутри. Стояла, смотрела на неё и чувствовала, как горят щёки.
"Всё. Сейчас скажет - собирай вещи".
Геннадий подошёл. Посмотрел. Постучал пальцем по циферблату часов - это у него вместо ругани, я уже заметила. Развернулся и ушёл. Без слова.
Ночью я не спала. Слышала через стену - возится в мастерской. Лязг инструментов, негромкий стук.
Утром медогонка стояла на месте. Целая. Геннадий за завтраком сказал:
- Барабан крутить - вполоборота. Не дави. Она старая, обижается.
И всё. Ни упрёка, ни вычета, ни "я же говорил". Я вышла на веранду, села на ступеньку и долго сидела, обняв колени. Бывший за разбитую тарелку мог неделю молчать, ходить с лицом обиженного короля. А этот чинит ночью и шутит про характер медогонки.
***
В мае начался сезон. Гости - сначала по одной семье, потом по две, к июню - все комнаты заняты. Я перестала высыпаться. Уборка, готовка, бельё, заселение, расселение, "а где у вас Wi-Fi", "а до озера далеко?", "а можно ещё одеяло?". Крутилась как заведённая.
Но - странная штука - не выгорала. Потому что это была не обязанность. Не "ты должна". Это была моя работа. Мне платили. Меня не попрекали. Я видела результат. И мне впервые за три года не хотелось утром натянуть одеяло на голову и притвориться, что меня нет.
Первая зарплата - тридцать тысяч, как обещал. Ни рублём меньше.
Я сходила в райцентр, купила Кирюше набор акварельных карандашей - сорок восемь цветов, в жестяной коробке. Себе - ничего. Но по дороге домой поймала себя на том, что напеваю. Что-то без слов, просто мелодию. Давно такого не было.
***
В июле приехала Света. Дочь Геннадия. На вид - моя ровесница, может, чуть младше. Стрижка короткая, голос как у начальницы отдела кадров, а рукопожатие такое, что я невольно сжала пальцы в ответ - будто на собеседование пришла. Прошлась по дому, проверила гостевые комнаты, заглянула в холодильник. Со мной поздоровалась: "Здравствуйте, Марина". И всё.
За ужином сидели втроём. Света расспрашивала отца про дело, про доход за сезон, про расходы. На меня не смотрела, но я чувствовала - считывает каждый мой жест. Как я подаю тарелки. Как разговариваю с Кирюшей. Как сижу.
Вечером я укладывала Кирюшу. Его комната - рядом с моей, стена тонкая. Через стену - кухня. И я услышала:
- Папа, ты понимаешь, что происходит? Она тут живёт, ест, ребёнок её бегает по участку. А потом пропишется - и половину отсудит. Я таких историй знаешь сколько видела? Лена с работы - точно так потеряла дачу. Женщина приехала "помочь по дому", а через год - совладелица.
Геннадий ответил не сразу. Голос глухой, будто придавленный - я еле расслышала через стену:
- Света, хватит.
- Мама бы не одобрила.
- Мать бы сказала - не лезь, куда не просят. И ты это знаешь.
Я накрыла Кирюшу одеялом. Легла. Уставилась в потолок. Деревянные доски, сучок, похожий на вопросительный знак. Очень подходящий сучок.
***
Утром я собрала рюкзаки. Поставила у двери. Кирюша сидел на кровати, обнимая коробку с карандашами, и молча смотрел на меня. Он уже знал, что такое "мама собирает вещи". Ему шесть, и он уже знал.
Геннадий заглянул.
- Куда?
- Я вчера всё слышала. Мне ваш дом не нужен. Мне нужна была работа. Я уеду.
Он постоял. Постучал по часам.
- Сядь.
- Геннадий Петрович...
- Сядь, Марина.
Я села. Он привалился плечом к косяку.
- Светка не злая. Она напуганная. Три года назад у меня давление скакнуло, упал в саду, полдня лежал, пока сосед не заглянул. С тех пор она дёргается. Боится, что кто-то воспользуется, пока я тут один. Понимаешь?
- Понимаю. Но я не могу жить там, где меня подозревают.
- Она уедет послезавтра. А ты останься. Не из-за неё. Из-за сына.
Мы молчали. За окном гудели пчёлы. Кирюша подошёл, взял меня за руку, посмотрел на Геннадия.
- Дядь Гена, мы уезжаем. А кто пчёл кормить будет?
- Пчёлы сами себя прокормят. Но если уедешь, будут скучать без тебя.
Я поставила рюкзаки обратно в шкаф.
***
Сентябрь. Последние гости уехали. Дом опустел. Тишина - густая, настоящая. Горы поменяли цвет на рыжий и бурый, по утрам трава серебрилась от инея.
Геннадий сидел на веранде, строгал ножку для стула. Я вынесла ему кружку - тёплая вода, мёд, долька лимона. Он так пьёт каждый вечер. Я запомнила на третий день, а он заметил, что я запомнила, только через месяц. Удивился. Ничего не сказал, но удивился - я видела по глазам.
- Зимой тут тихо, - сказал он, не глядя. - Но дом содержать надо. Крышу подлатать, дрова, дорожки расчистить.
- Мне одному тяжело стало. Если хочешь - оставайся. Не как... - он замялся. Постучал по часам. - Короче, просто как партнёр. По делу.
"Просто - останься. Работа, крыша, смысл."
Я сказала: "Подумаю". Он в ответ кивнул. Мы молча смотрели на горы, и мне казалось, что горы тоже ждут ответа.
***
Через неделю мне позвонила Света. На мой номер.
- Марина... - долгая пауза. - Я залезла в папину переписку. Он телефон на кухне оставил, и я... Неважно. Пять месяцев переписки. Вы ни разу не попросили денег. Ни разу. Ни на день рождения сына, ни на одежду, ни на лекарства. Ни одного "а можно аванс". За пять месяцев.
Я молчала.
- Простите. Мне было трудно это увидеть, потому что я была уверена, что найду другое.
- Света, вы защищали отца. Мне не за что вас прощать.
Она положила трубку. Перезвонила через минуту:
- Останьтесь. Ему с вами лучше. Я это вижу, даже если мне это будет непросто.
***
Октябрь. Первый снег - мелкий, сухой, не долетает до земли, тает в воздухе.
Кирюша сидит на веранде и рисует акварельными карандашами: горы, ульи, дом с длинной верандой. Он теперь рисует только это. Каждый день - новый рисунок. И каждый раз на крыльце - маленькая фигурка: это Геннадий. Кирюша рисует его без шапки, с часами на правой руке. Точно.
На телефон пришло сообщение от мамы: "Ну что доча, как дела? Когда обратно? Тут комната освободилась на соседней улице, недорого, могу договориться".
Я набрала ответ. Стёрла. Набрала снова: "Мам, я..." И снова стёрла.
Положила телефон экраном вниз на перила. Из сарая вышел Геннадий. Посмотрел на меня. Постучал по часам. Пошёл к ульям - проверить, как пчелы готовятся к холодам.
А я осталась на крыльце. Снег таял, не долетая до ступенек. Кирюша поднял голову от рисунка:
- Мам, а мы тут останемся?
Я посмотрела на горы, на сына, и молча заправила прядь за ухо.
Понравилось? Лайк и подписка - лучшая благодарность автору. 👍