Кулёв увидел это в семь сорок три. До конца смены оставалось четыре часа двенадцать минут.
Он шёл по вентиляционному штреку на отметке минус двести восемьдесят, светил налобным фонарём в стык воздуховода, и там — между третьей и четвёртой секцией — зиял разрыв в двенадцать сантиметров. Не трещина. Не износ. Разрыв, через который тянуло тёплым, чуть сладковатым. Метан так не пахнет. Но метан так и не чувствуется.
Он достал газоанализатор. Прибор пискнул, показал ноль целых восемь десятых. Предельно допустимая концентрация — один процент. Восемь десятых — это ещё не авария. Это граница, за которой любой порыв сквозняка или работа комбайна поднимет цифру выше.
Внизу, в лаве, сейчас работали сорок человек.
Кулёв вышел на поверхность в восемь ровно и нашёл сменного мастера Рябова в его каморке за первым шлюзом. Рябов пил чай из термоса и смотрел что-то в телефоне. Ему было сорок шесть лет, он работал на шахте двадцать два года и умел делать голос ровным в любых обстоятельствах.
— Михаил Степанович, в третьем штреке разрыв воздуховода. Метан восемь десятых. Надо останавливать лаву.
Рябов поднял глаза. Помолчал секунды три.
— Ты анализатор проверял когда?
— Сегодня утром. Поверен в феврале.
— Восемь десятых — это не авария, Кулёв.
— Пока не авария.
Рябов поставил термос на стол. Голос остался ровным.
— До конца смены четыре часа. После смены оформим акт, вызовем технадзор, всё сделаем по регламенту. Сейчас остановка лавы — это суточный план под откос, штрафные с бригады, объяснительные до потолка. Тебе это нужно?
Кулёв смотрел на него.
— Там сорок человек.
— Я знаю, сколько там человек. Я двадцать лет знаю, сколько там человек. Иди работай.
Кулёву было сорок один год. Восемнадцать из них — под землёй. Он знал, как выглядит шахта, где план не срывают: вовремя закрытые ведомости, правильно подписанные журналы, начальник участка, который умеет объяснить директору, почему сегодня всё хорошо. Он знал, как выглядят люди после взрыва в забое. Он видел это однажды — не здесь, на другой шахте, в две тысячи девятом. Там тоже было восемь десятых за полчаса до.
Он вернулся в штрек. Постоял у разрыва. Снова замерил — ноль девять два. За двадцать минут выросло на двенадцать сотых.
В кармане куртки лежал телефон. Он знал номер диспетчера технадзора наизусть — вбил туда три года назад, когда проходил курсы промбезопасности. Инструктор тогда сказал: этот номер — ваше личное право. Независимо от мастера, независимо от начальника участка.
Кулёв достал телефон. Посмотрел на экран.
Потом убрал обратно.
Рябов — не плохой человек. Рябов — человек, у которого дочь поступает в институт и ипотека ещё восемь лет. Рябов умеет работать с людьми, умеет держать бригаду, умеет делать так, чтобы никто не ушёл домой с пустым карманом. Может, он прав. Может, восемь десятых — это ещё не то. Может, за четыре часа ничего не случится.
Кулёв пошёл обратно на свой участок. Делал, что положено: проверял крепь, отмечал в журнале, отвечал, когда спрашивали. В половине десятого зашёл в нарядную выпить воды.
За столом сидел Санёк Петрик, двадцать три года, второй год на шахте. Читал что-то на телефоне, жевал печенье.
— Слушай, — сказал Кулёв. — Ты ничего не чувствуешь? Запах какой-то.
Санёк понюхал воздух.
— Не. Нормально. А что?
— Нет, ничего.
Кулёв допил воду и вышел.
В десять пятнадцать он снова был у разрыва. Один целых одна.
Он смотрел на цифру на экране анализатора ровно столько, сколько она горела — семь секунд, потом экран погас для экономии заряда.
Один целых одна.
Он достал телефон.
На этот раз не убрал.
— Диспетчерская технадзора, слушаю.
— Моя фамилия Кулёв Андрей Николаевич, шахта «Северная», третий участок, горнорабочий пятого разряда. В вентиляционном штреке на отметке минус двести восемьдесят разрыв воздуховода, метан один целых одна процента, продолжает расти. Мастер остановку отложил до конца смены. Внизу сорок человек.
Пауза. Клавиатура.
— Вас понял. Время фиксирую — десять часов семнадцать минут. Оставайтесь на связи.
Рябов нашёл его через двадцать минут. Лицо у него было не злое — хуже. Усталое и закрытое, как у человека, которому только что объяснили, что он проиграл в игре, где сам не выбирал играть.
— Ты понимаешь, что ты сделал?
— Да.
— Тебя с работы выгонят. Ты это понимаешь?
— Может быть.
— Не может быть, а точно. Я тебя предупреждаю честно. Технадзор сейчас приедет, будет проверка, они найдут ещё двадцать нарушений, которые всегда есть, и виноватым сделают всех. Тебя — первым.
Кулёв молчал.
Рябов помолчал тоже. Потом, совсем тихо, почти себе:
— У меня в бригаде двое с прошлого инцидента ещё не оформились нормально. Если сейчас проверка — они вылетят.
Это было сказано не как аргумент. Это было сказано как усталость.
Кулёв смотрел на него.
— Михаил Степанович. Я вас уважаю. Двадцать лет — это двадцать лет. Но там один целых одна и растёт. Я не мог не позвонить.
Рябов кивнул. Не соглашаясь. Просто принимая.
— Иди наверх. Тебя найдут.
Лаву остановили в десять сорок восемь. Сорок человек поднялись на поверхность через семнадцать минут после команды — штатно, без паники, с матами и вопросами. Санёк Петрик вышел последним из своей пятёрки и, увидев Кулёва у клетевого ствола, спросил:
— Это ты позвонил?
— Я.
Санёк помолчал. Потом кивнул — так, будто хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Просто кивнул и пошёл к раздевалке.
Технадзор работал четыре часа. Нашли разрыв, нашли ещё три нарушения по крепи, нашли просроченный журнал вентиляционного контроля. Составили акт на четырнадцати страницах. Рябову вынесли предупреждение и временно отстранили от должности. Начальника участка вызвали на ковёр.
Кулёву объявили выговор — за то, что не доложил непосредственному руководителю в письменном виде до звонка в технадзор. Это был формальный выговор, который через три месяца снимут автоматически, если не будет новых нарушений. Начальник отдела кадров объяснил это ровно, без злобы, почти извиняясь.
Премию за квартал срезали на тридцать процентов — всему участку. Двое из бригады, о которых говорил Рябов, действительно попали под проверку документов. Один остался. Второй нет.
Через две недели Кулёв возвращался с ночной. Светало. У раздевалки стоял Рябов — в гражданском, с сумкой, будто пришёл забрать вещи. Или просто так стоял. Кулёв не стал спрашивать.
Они остановились рядом. Рябов смотрел куда-то в сторону терриконника — серой горы пустой породы, которую шахта насыпала за семьдесят лет.
— Анализатор я утром смотрел, — сказал Рябов. — Там потом до полутора дошло. Уже после остановки.
Кулёв ничего не ответил.
— Правильно сделал, — сказал Рябов. Голос был всё тот же ровный. Только теперь в нём не было ничего закрытого. — Это я к слову.
Он поднял сумку и пошёл к стоянке.
Кулёв постоял ещё немного. Утро было холодным, небо над терриконником — бледным и чистым. Где-то в раздевалке уже гудел душ, хлопали шкафчики, кто-то смеялся над чьей-то шуткой, которую он не слышал.
Он пошёл переодеваться.