### История первая: Та, что носила закат
Она жила на отшибе, в доме с покосившимся крыльцом. Ее звали Алена, и местные шептались, что ее прабабка была знахаркой. В то время как все девушки в селе носили практичные джинсы и куртки, Алена щеголяла в платьях, которые, казалось, были сшиты из старых штор. Одно ее платье было цвета увядшей гортензии, другое — цвета мха, растущего на северной стороне. Она никогда не надевала обувь, если можно было идти босиком, и подол ее юбок всегда был влажным от росы. Пастухи видели, как она танцует одна в поле под звуки ветра, раскинув руки, словно мельница. Она могла остановиться посреди улицы и начать пристально разглядывать облака, пока ее не окликнут. В ее волосы были вплетены не ленты, а сухие колосья и перья сорок. Она разговаривала с воронами, и те, что сидели на проводах, склоняли головы, словно слушали. Когда в село приехали городские родственники, они фыркали, глядя на ее наряд из мешковины, расшитый стеклярусом, найденным на свалке. Алена не обижалась, она лишь улыбалась и предлагала им чай из трав, названий которых они не знали. На праздник Ивана Купалы она явилась в венке из светлячков, запертых в пузырьках, и длинной рубахе, расшитой волчьими следами. Молодежь сначала смеялась, но когда она пошла к реке, все замолчали, потому что в ее облике было что-то первобытное. Она не носила шапок зимой, вместо этого куталась в огромный клетчатый плед, заколотый брошью-черепом. Однажды она вышла на остановку в резиновых сапогах разных цветов: один зеленый, другой красный. На замечание соседки она ответила, что земля любит разнообразие. Она могла просидеть на заборе час, свесив ноги, просто потому, что, по ее словам, «ловила ветер». Осенью она собрала урожай тыкв и выставила их вдоль дороги, надев на каждую вязаную шапочку. Ее дом всегда пах не борщом, а сушеными грибами, лавандой и старыми книгами. Она писала картины на бересте и развешивала их на деревьях, чтобы «лес видел». Дети боялись ее сначала, но потом полюбили, потому что она знала сто сказок. Она никогда не ходила на дискотеку, предпочитая посиделки у костра. Ей привозили ткани из города, но она всегда их старила: стирала до дыр, вываривала в ржавчине. Однажды она пришла на сельский сход в накидке, расшитой конскими гривами. Председатель поперхнулся, но возразить не смог, потому что она принесла дельный совет по выпасу скота. Она спала на сеновале даже зимой, утверждая, что в доме ей душно. Ее голос был тихим, но если она начинала петь, замолкали даже собаки. Она никогда не пользовалась помадой, но ее губы всегда были яркими от замороженной калины. Весной она первой выходила в огород и сажала цветы в форме спирали. Когда приезжали гости из области, все показывали на нее пальцем, но ей было все равно. Она шила себе пальто из овчины мехом наружу, хотя все носили мехом внутрь. Она коллекционировала старые ключи и носила их на поясе, как связку. Она никогда не говорила «здравствуйте», вместо этого она кивала солнцу. В ее доме не было телевизора, зато был старый патефон и пластинки, которые она находила на помойке. Она умела предсказывать дождь по тому, как сворачиваются листья папоротника. Когда она шла по улице, собаки выбегали ей навстречу и виляли хвостами, а кошки терлись о ее ноги. Она не держала коров, потому что, как она говорила, «не хочу никого доить, хочу сама быть доеной солнцем». Ее наряд для сенокоса был самым безумным: мужские штаны, подвязанные лыком, и кружевная блуза. Она никогда не красила волосы, но они отливали всеми оттенками меди и серебра. Она умела так странно смеяться, что казалось, будто в колодце звенят монеты. Однажды она украсила свою калитку старыми игрушками, найденными на свалке, и они висели там как немые стражи. Она не признавала заборов и всегда лезла через них в самом неудобном месте. Ее странные наряды были для нее не вызовом обществу, а единственно возможной кожей. Она умела замереть так, что становилась похожа на дерево. В городе, куда она ездила раз в месяц, на нее оглядывались, но она шла, не ускоряя шага. Она носила очки с круглыми стеклами, хотя была абсолютно здорова. Ей нравилось, как мир преломляется. Она никогда не жаловалась на холод, даже когда сидела на крыльце в тонком платье в ноябре. Она говорила, что мерзнут только те, кто забыл, что они из огня. Ее комната была увешана сухими травами, и она ходила среди них, как лесной дух. Она никогда не запирала дверь, потому что считала, что зло не заходит через порог. В ее нарядах всегда была какая-то небрежность, будто она одевалась в темноте. Но при этом каждая деталь была продумана. Она носила на шее мешочек с землей с могилы своей бабки. Она верила, что это дает ей силу. Когда в селе пропала корова, именно Алена нашла ее в овраге, потому что «услышала, как трава плачет». Она не ходила в церковь, но молилась у старого дуба. Ее странное поведение было ее молитвой. Она никогда не сплетничала, и это было самым странным в деревне. Она могла отдать последнюю рубаху прохожему цыгану. И цыгане, кстати, кланялись ей. Она заворачивала подарки в крапиву, чтобы тот, кто возьмет, был смелым. Она не боялась змей и носила их шкурки как браслеты. Однажды она нарядилась в костюм, полностью сделанный из газет, и вышла на субботник. Все смеялись, но мусор собрали быстрее обычного. Она умела разговаривать с водой, и вода в ее колодце никогда не замерзала. Ее жизнь была театром одного актера, а сцена была вся деревенская земля.
### История вторая: Та, что коллекционировала шляпы
Марфа была дояркой на ферме, но при этом у нее была самая большая коллекция шляп в трех окрестных селах. Каждое утро она выходила во двор, и ее головной убор был главной загадкой дня. Сегодня это могло быть огромное соломенное дно от корзины, украшенное искусственными вишнями. Завтра — вязаный чепец с помпонами, доставшийся от прабабки. Она доила коров в цилиндре, найденном на чердаке у агронома. Коровам, казалось, это нравилось, они давали больше молока. Марфа никогда не объясняла свой выбор, лишь поправляла конструкцию и шла по своим делам. На покос она вышла в каске строителя, украшенной полевыми цветами. Мужики покручивали пальцем у виска, но косить помогли. В сельском магазине она появлялась в тюрбане, скрученном из старого ситцевого занавеса. Продавщица привыкла и даже спрашивала: «Марфуша, а что у нас сегодня по графику?». Зимой Марфа носила шапку-ушанку, но уши ее были сделаны из меха енота, а на макушке красовался стеклянный шар. Она говорила, что это для того, чтобы видеть, что у нее на уме. Она никогда не снимала шляпу в доме, считая это дурной приметой. Когда она шла на ферму в кепке с надписью «Морячка», все вспоминали, что она ни разу не была на море. Но Марфа просто любила букву «М». Она перешивала шляпы из всего, что попадалось под руку: из старых зонтов, из мешков из-под сахара, из сломанных тазов. Однажды она соорудила себе шляпу из птичьего гнезда, когда птенцы уже вылетели. Она носила ее неделю, пока ветер не унес ее обратно в лес. Дети бегали за ней гурьбой, выкрикивая: «Марфа, Марфа, шляпа-кастрюля!». Она не обижалась, а давала им примерить свои сокровища. Для бани у нее была специальная шляпа из бересты, чтобы волосы не парились. Для огорода — шляпа с широкими полями, обшитая заячьими хвостиками, чтобы пугать ворон. Она считала, что голова должна быть в тепле и в красоте одновременно. Когда к ней приехала племянница из города с модной бейсболкой, Марфа подарила ей шляпу из фольги. «Чтобы сигналы ловить», — сказала она загадочно. Племянница больше не приезжала. Марфа ходила на похороны в траурной шляпе с вуалью, которую сама связала крючком из черных ниток. На свадьбу она надела конструкцию высотой в полметра из живых роз. Жених с невестой чуть не зарыдали, но фото получились отличные. Она утверждала, что шляпа — это не предмет одежды, а «настроение, которое можно надеть». В ее доме шляпы висели на всех стенах, на люстре и даже на кошке, которая, впрочем, быстро скидывала обновку. Марфа спала в ночном колпаке с кисточкой, как английский лорд. Она читала вслух газеты своим коровам, надевая академическую шапочку. Она считала, что образование делает молоко жирнее. Однажды она потеряла любимую шляпу из-за того, что ее унес ветер. Марфа погналась за ней через все село, и все вышли на крыльцо посмотреть это зрелище. Она поймала ее в овраге, но на обратном пути надела на голову лопух, чтобы не простудиться. Соседи перестали удивляться, когда увидели ее в лопухе. Для них это было в порядке вещей. Она умела по шляпе предсказывать погоду: если поля загибались вниз — к дождю, если вверх — к солнцу. Предсказания сбывались с пугающей точностью. Она никогда не выбрасывала старые шляпы, а отдавала их на растерзание огородным пугалам. Пугала в ее огороде были самыми элегантными в округе. На праздник Первого мая она вышла в пилотке с красной звездой и с бантом, хотя никогда не была в армии. Просто цвет ей шел. Она носила мужские панамы, детские панамки, застрявшие на полголовы, и даже дорожные конусы. Один раз ее видели с корзиной для яиц на голове, но это была случайность. Она копала картошку в треуголке, как Наполеон. Мужики предлагали ей купить нормальную кепку, но она только отмахивалась. Она говорила: «Если голова красивая, то и мир вокруг красивый». Когда она болела, она не ложилась в постель, а надевала ночной колпак и выходила на крыльцо. Она считала, что свежий воздух, проходящий сквозь поля шляпы, лечит лучше докторов. Она ездила в районный центр на автобусе и всегда занимала два места: одно для себя, другое для своей шляпы. Кондуктор ругался, но потом привык и даже защищал ее. Она дружила с местным библиотекарем и они устраивали «шляпные чаепития». Каждый приходил в чем-то невообразимом. Марфа пережила пожар, и первое, что она спасла, был короб со шляпами. Потом уже — документы. Она говорила, что без шляпы она как без рук. Даже когда она мыла полы, на ней был бумажный колпак. Она верила, что через макушку уходит энергия, и шляпа — это коллектор. Когда у соседа украли инструменты, Марфа надела детективную шляпу (котелок) и пошла по следам. Она нашла инструменты в кустах, хотя полиция не смогла. Она не носила одну и ту же шляпу два дня подряд, потому что «шляпа должна отдыхать». Ее странность стала местным брендом. Приезжие спрашивали: «А где та тетка в шляпе?», и их сразу направляли. Она дожила до глубокой старости и завещала свои шляпы всем жительницам села. И каждая, даже самая серьезная женщина, на ее похороны надела одну из них. И плакали в вуалях, и улыбались сквозь слезы. Это был самый странный и самый трогательный наряд, который они когда-либо носили. Марфа и после смерти заставила всех надеть шляпы.
### История третья: Та, что разговаривала с нарядами
Любава, пасечница, утверждала, что одежда — это живая материя. Поэтому каждое утро она выходила к шкафу и вела с ним диалог. Она могла надеть полушубок летом, если, по ее словам, «полушубок просился на волю». Она носила лыжные костюмы в сенокос, потому что «штаны соскучились по траве». Ее поведение было столь же эксцентрично, как и наряды. Она здоровалась с каждым кустом и извинялась перед одуванчиками, если срывала их. На ней часто можно было увидеть дедушкин пиджак, который она называла «Петрович» и с которым разговаривала как со старым другом. Она могла остановиться посреди улицы и начать громко спорить со своим шарфом, который, как ей казалось, неправильно завязался. Любава носила носки разного цвета намеренно, объясняя это тем, что «правый сегодня хочет в лес, а левый — на речку». Она выходила на пасеку в вечернем платье с пайетками, чтобы пчелы видели, что их ждет праздник. Пчелы, кстати, ее не жалили. Она говорила, что они уважают тех, кто уважает себя. Ее резиновые сапоги всегда были полны воды, даже в сухую погоду, потому что она считала, что ноги должны помнить о дожде. Она никогда не стирала свою любимую футболку с тигром, потому что «тигр может обидеться и уйти». Вместо этого она выходила с ней на утреннюю зарю и «проветривала мысли». На сельской дискотеке она танцевала в ватнике и кирзовых сапогах, объясняя это тем, что «ритм требует защиты». Молодежь сначала сторонилась, но потом поняли, что она танцует лучше всех, просто в своем мире. Она носила с собой старый зонт в любую погоду, но раскрывала его только для того, чтобы поговорить с ним. Зонт звали Семеном. Она никогда не покупала новую одежду в магазине, только на барахолке или выменивала у соседей. Она говорила, что новая одежда не знает ее истории. Ее любимым нарядом была мужская рубашка в клетку, подпоясанная веревкой с морскими узлами. На голове она носила венок из крапивы, когда была зла. Она умела злиться очень тихо и очень странно. Она могла раздеться догола и войти в реку, даже если вокруг люди, потому что «вода не терпит лжи». Стеснение она считала самой большой ложью. Ее наряд для работы в огороде состоял из старых штор и противогаза. Противогаз нужен был не для защиты, а для того, чтобы «слышать, как растут корни». Соседи привыкли и лишь качали головами. Она не признавала расчесок и ходила с колтунами, в которые были вплетены сухие ягоды рябины. Она говорила, что это ее «антенны». Когда она шла в магазин за хлебом, она могла надеть на одну ногу валенок, а на другую — босоножку. На вопрос «почему» она отвечала: «Так чувствую равновесие». Она никогда не смотрела в зеркало, потому что не хотела видеть себя глазами других. Она видела себя сердцем. Ее наряды были неудобными, мешковатыми, нелепыми, но в них она была абсолютно гармонична. Она могла просидеть на заборе три часа, глядя в одну точку, и это не было созерцанием, это было общением с тем, что видели ее глаза. Она называла себя «проводником» и говорила, что одежда — это форма связи с миром. Она никогда не носила черное, потому что «черное — это молчание, а ей есть что сказать». Даже на похороны она надела ярко-желтый сарафан, сказав: «Покойный любил солнце, я принесу ему лучи». Она ухаживала за бездомными собаками и наряжала их в свои старые кофты. Собаки ходили за ней стаей, пестрые и смешные. Она учила их «разговору»: она лаяла, они молчали. Это была односторонняя коммуникация. Она никогда не закрывала дверь в дом, потому что считала, что одежда, которая висит в шкафу, должна дышать. Воры обходили ее дом стороной, боясь не ее, а того, что они там услышат. Она часто говорила сама с собой, причем разными голосами. Это пугало грибников в лесу. Но грибы она находила всегда самые лучшие. Она носила на поясе бубенчики, и когда она шла, звук разносился по всей деревне. Люди говорили: «Любава идет, слышно за версту». Она утверждала, что звук отпугивает злых духов, а добрых привлекает. Она никогда не ела мяса, потому что «не хотела носить чужую кожу внутри, когда снаружи столько своей». Ее странное поведение было образом жизни, а не эпатажем. Она была счастлива, и это было самым странным в ней, потому что в деревне редко кто бывает счастлив открыто. Она умерла тихо, в своем доме, наряженная в лучшее платье из пайеток, которое она надела сама за день до смерти. Она знала, когда уйти, и хотела уйти красиво.
### История четвертая: Та, что носила карманы
Соня-почтальонша носила на себе все, что ей было нужно. Но она не пользовалась сумкой. Вместо этого ее наряды были сшиты из десятков карманов. Карманы были везде: на груди, на спине, на рукавах, на подоле. Она шила их сама из старых джинсов, мешковины, клеенки. Когда она разносила почту, из ее карманов торчали газеты, квитанции, посылки. Она ходила, и все это шелестело и гремело. Ее поведение было столь же функционально странным. Она никогда не ходила в гости без стремянки, которая складная лежала в огромном кармане на спине. Она говорила: «Вдруг лампочку перегоревшую вкрутить». Она носила в карманах живых цыплят, чтобы те не мерзли, пока она идет по маршруту. Цыплята пищали, и казалось, что Соня разговаривает сама с собой. Ее плащи, пальто, жилеты — все было покрыто клапанами, молниями, пуговицами. В кармане на левом бедре у нее всегда была заварка, в правом — кружка. Она могла в любом месте остановиться, достать кипяток из термоса (который тоже висел на поясе в специальном кармане) и выпить чай. Она считала, что сумка — это пережиток прошлого, который мешает двигаться. На ней самой было навешано килограммов десять груза, но она двигалась легко. Она доставала из карманов гвозди, молотки, семечки, веревки, лекарства для бабушек. Ее называли «ходячим универмагом». Однажды она вышла на работу в жилете, где карманы были прозрачными. Она сказала, что так удобнее искать мелочь. В этих прозрачных карманах лежали конфеты, спички, ампулы, ключи. Она выглядела как витрина. Она могла на ходу, не останавливаясь, достать из кармана за спиной конверт и отдать его прохожему. Ее координация была невероятной. Она носила в карманах корм для бездомных кошек и разбрасывала его горстями, не прерывая разговора. Кошки знали ее и бежали за ней следом, создавая хвост из хвостов. Соня никогда не выбрасывала старые вещи, она перекраивала их в новые карманы. Ее дом был завален лоскутами, но она знала, где что лежит. Она могла найти иголку в стоге сена, потому что иголка была в ее кармане. Она спала в пижаме с накладным карманом на животе, в который клала зубную щетку. «Утро должно быть быстрым», — говорила она. Она никогда не пользовалась шкафом, все ее вещи висели на гвоздях в прихожей, чтобы она могла надеть сразу несколько слоев с карманами. В дождь она надевала плащ, у которого карманы были сделаны из зонтичной ткани. Когда шел ливень, она выворачивала карманы и получался второй зонт. Она участвовала во всех деревенских мероприятиях и везде появлялась с огромным количеством карманов. На праздник урожая она надела наряд, где каждый карман был наполнен разными сортами яблок. Дети могли подбежать и взять яблоко просто так. Она считала это игрой. Ее поведение казалось гиперактивным, но на самом деле она была спокойна. Просто все необходимое было при ней, и это давало ей чувство безопасности. Она никогда не просила помощи, потому что у нее в кармане был собственный складной стул, аптечка и бутерброд. Однажды она потеряла сознание в поле, и ее нашли по тому, как блестела на солнце фольга от шоколадки, торчащая из бокового кармана. Врач сказал, что если бы не фольга, ее бы не заметили. Соня после этого случая стала пришивать светоотражатели на все карманы. Она не боялась темноты, но любила быть заметной. Она обшивала карманами даже свою кошку, но кошка снимала попоны. Тогда Соня просто клала кошку в карман халата и носила с собой. Она говорила, что у нее «сердце в кармане», и это было правдой: в нагрудном кармане у нее лежала фотография погибшего мужа. Она никогда не вынимала ее. Она была первой, кто узнавал все новости, потому что в ее карманы люди сами клали записки. Она стала своеобразной доской объявлений. Ее странный внешний вид и манера носить всё на себе сделали ее незаменимой. Когда она заболела и не вышла на маршрут, в деревне наступил хаос: никто не мог найти ни спичек, ни ниток, ни аспирина. Люди поняли, что Соня с ее карманами была не просто почтальоном, а системой жизнеобеспечения. Она выздоровела и вышла в новом жилете, где карманы были в форме сердечек. Она сказала: «Это чтобы вы знали, как я вас люблю». И все поверили.
### История пятая: Та, что меняла цвет
Зоя была дочерью тракториста и славилась тем, что каждый ее выход в свет был сюрпризом. Она не просто носила странные наряды — она носила цвет. И этот цвет всегда был один, но каждый день разный. В понедельник она выходила вся в красном: красные сапоги, красное платье, красная лента в волосах. Во вторник — в оранжевом. В среду — в желтом. И так всю неделю, по цветам радуги. Она объясняла это тем, что «у каждого дня свой характер, и его надо уважать». Ее поведение тоже подчинялось цвету. В красный день она была быстрой, громкой, могла поспорить с председателем. В синий — задумчивой, уходила к реке и сидела там часами. В зеленый — выходила в огород и пропалывала грядки с особой нежностью, разговаривая с каждым стебельком. Она никогда не нарушала этот порядок. Если на улице шел дождь, а по расписанию был желтый цвет, она натягивала поверх плаща желтую накидку. Она казалась маленьким солнцем среди слякоти. Соседи привыкли и по цвету Зои определяли, какое сегодня настроение у природы. Если Зоя была в фиолетовом, значит, будет гроза. И гроза действительно приходила. Она шила себе одежду сама, красила ткани корой, луковой шелухой, черникой. Ее наряды были простыми по крою, но поражали насыщенностью цвета. Она никогда не носила черное, белое или серое. Она говорила, что эти цвета мертвые. Даже ночью она надевала ярко-синюю рубаху, чтобы «не сливаться с темнотой». Однажды она пришла на траурное мероприятие в ярко-малиновом. Все ахнули, но она сказала: «Смерть не любит печали, она любит силу жизни». И никто не посмел возразить. Она могла остановить трактор, чтобы сорвать полевой цветок и приколоть его к груди, если считала, что в ее образе не хватает одного пятнышка. Ее дом был выкрашен изнутри в разные цвета: кухня была желтой, спальня голубой, прихожая красной. Говорили, что от этого у нее постоянно болела голова, но Зоя смеялась: «Голова болит от серости». Она подбирала себе пару не по внешности, а по цвету. Ее муж, простой механизатор, ходил в комбинезоне, но Зоя каждое утро повязывала ему на руку ленточку того цвета, который считала нужным. И если ленточка была оранжевой, муж знал, что сегодня нужно быть осторожным за рулем. Предсказания сбывались. Она красила даже еду. Ее варенье было фиолетовым, пироги — зелеными (от шпината), а борщ она подавала в оранжевой тарелке, чтобы «аппетит разгорался». Дети в деревне обожали ее, потому что она устраивала «цветные дни»: в желтый день раздавала лимоны, в красный — помидоры. Она никогда не повторяла наряд дважды, даже если это был один и тот же цвет. Оттенок должен был отличаться. Она могла неделю искать нужный оттенок синего, чтобы сшить себе фартук. Она считала, что неправильный цвет может испортить урожай. Поэтому перед посевом она надевала зеленое и выходила в поле «заряжать» семена. Семена всходили отлично. Она никогда не носила украшений из металла, только из дерева, выкрашенного в разные цвета. Серьги у нее были похожи на маленькие светофоры. Когда она шла по улице, казалось, что движется кусочек радуги. Она могла в огороде работать в лохмотьях, но лохмотья эти были ярко-розовыми. Она говорила: «Земля любит, когда к ней приходят в праздничном». Ее странное поведение не казалось ей странным. Она была убеждена, что мир черно-белый только для слепых. Она видела больше оттенков, чем обычный человек, и пыталась это показать. Она могла рассердиться на соседку за серый платок и подарить ей ярко-бирюзовый. Соседка сначала кривилась, но потом привыкла и уже не могла носить другое. Зоя стала законодательницей цветовой моды в селе. Бабушки, которые всю жизнь носили темное, начали перекрашивать свои платки в яркие цвета. В селе стало как-то веселее. Она вела дневник цветов, где записывала, какой цвет кого лечит. Она лечила депрессию оранжевым, головную боль — голубым, сердечные боли — красным. К ней приезжали даже из района. Она никому не отказывала, но вместо рецепта давала кусочек ткани определенного цвета. Однажды в деревню приехала комиссия из области. Увидев Зою в лимонном костюме, они хотели отправить ее на принудительное лечение. Но местные встали стеной. Председатель сказал: «Это наша Зоя, без нее у нас урожая не будет». Комиссия уехала ни с чем. Зоя прожила долгую жизнь и умерла в день, когда по расписанию был белый цвет. Но она не носила белое. Вместо этого она попросила принести ей все цвета радуги и разложить вокруг кровати. Она ушла в окружении цветов, и в момент ее смерти, говорят, над домом появилась радуга, хотя дождя не было.
### История шестая: Та, что носила сено
Дарья работала на ферме и, казалось, была сродни сену. Оно было везде: в волосах, за воротником, в карманах. Но она пошла дальше — она начала его носить. Сначала это был просто сенной браслет. Потом — венок из сухой травы. Затем она сплела себе жилет из сена и носила его каждый день, несмотря на колкость. Она утверждала, что сено сохраняет тепло лета и защищает от сглаза. Ее поведение было под стать: она была медлительной, как корова в поле, и такой же спокойной.
Она никогда никуда не спешила и говорила с растяжкой, словно каждое слово требовало времени, чтобы созреть. Дарья не просто носила сено — она жила в нем. Ее дом пах сухой травой сильнее, чем коровник. Она спала на сеннике, который сама перетряхивала каждое утро, и утверждала, что так сны становятся вещими. В ее прическу всегда были воткнуты сухие колоски, и они колыхались при каждом ее плавном движении. Она выходила на улицу в сенных лаптях, которые плела сама, и шлепала по лужам, не боясь промочить ноги. Соседи сначала посмеивались, но потом заметили, что Дарья никогда не болеет, даже в самые лютые морозы. Она носила сено под верхней одеждой как дополнительную шубу, и говорила, что «корова шубой не обзавелась, а сеном греется, и ничего». Зимой она надевала поверх тулупа сенной воротник, который делал ее похожей на льва с соломенной гривой. Дети бегали за ней и дергали за торчащие травинки, но она не злилась, а только смеялась низким грудным смехом.
Она никогда не пользовалась духами, но от нее всегда пахло разнотравьем, и этот запах был сильнее любых цветочных ароматов. Когда она заходила в магазин, продавщица чихала, но Дарья говорила: «Это к деньгам». Она умела предсказывать погоду по тому, как сено лежит на ней. Если жилет начинал скрипеть — жди засухи, если набухал — дождя. Ее сенную моду переняли сначала козы, которые обгладывали ее подол, а потом и соседские куры, которые вили гнезда в ее одежде, пока она стояла на остановке. Дарья не прогоняла их, а спокойно ждала автобуса, облепленная птицей. Она была уверена, что животные чувствуют правду. Для лета у нее был специальный наряд: широкая рубаха, расшитая сухими цветами клевера и ромашки, которые она меняла каждую неделю, чтобы они не осыпались. Она говорила, что это «луговое платье» помогает траве расти лучше.
На покос она выходила в самом нелепом виде: на ней были мужские штаны, перетянутые сенной веревкой, и шляпа, сплетенная из пырея. Но косила она быстрее всех, и мужики только удивленно пожимали плечами. Дарья объясняла это тем, что «сено свое чует и само под ноги ложится». Она никогда не выбрасывала старую одежду, а пускала ее на переработку в сенные маты для утепления сарая. Ее дом напоминал стог: стены были обложены тюками сена, и зимой в нем было так тепло, что не требовалось топить печь по три дня. Бабки шептались, что она ведьма, но Дарья только отмахивалась: «Какая ведьма? Я сеновал». Она не признавала синтетики и носила только льняное, шерстяное и, конечно, сено. Когда она шла в гости, она приносила с собой сенной веник в подарок, считая его лучшим презентом для здоровья. Гости сначала кривились, но потом, попробовав попариться этим веником, просили еще.
Она умела разговаривать со скотиной на каком-то своем языке, и коровы слушались ее с полуслова. Она носила в сенном жилете специальный карман для соли, которую давала буренкам во время дойки. Молоко у нее было самое жирное и сладкое во всей округе. Городские родственники, которые навещали ее раз в год, ужасались, видя ее наряд из сухой травы. Племянница привезла ей модное пальто, но Дарья одела его на пугало в огороде, сказав: «Пугалу нужнее, а я свое сено не променяю». Она ходила на сельские праздники, и на ней всегда было что-то сенное: то пояс из скрученной травы, то бусы из нанизанных сухих стеблей. Молодежь фотографировалась с ней на фоне, считая ее местной достопримечательностью. Дарья не обижалась, а даже позировала, важно расправляя сенные складки своего жилета.
Она утверждала, что в сене живет дух луга, и поэтому сено нужно носить с уважением. Никогда не ложилась спать, не перетряхнув свой сенник, и никогда не садилась на чужое сено, потому что «оно может обидеться». Ее странное поведение доходило до того, что она могла остановиться посреди дороги, поднять оброненную травинку и пристроить ее к своему наряду. «Пропадает добро», — говорила она. Однажды в деревне случился пожар, и Дарья первой прибежала к горящему дому. Все кинулись к воде, а она кинулась к стогу сена, набрала охапку и начала сбивать пламя, как гигантским веником. Сено горело, но она не боялась, она говорила: «Сено свое отдает, чтобы чужое спасти». Пожар потушили, и с тех пор к ее странностям относились с почтением.
Она никогда не жаловалась на жизнь, даже когда было трудно. Она говорила: «Сено молчит, и я молчу». Когда у нее умерла единственная корова, Дарья три дня носила траур по сену — она надела самый темный свой наряд, сплетенный из сухой, почти черной прошлогодней травы. А потом пошла на базар и купила новую корову, но не за деньги, а выменяла на три своих сенных жилета. Хозяин, который взял жилеты, до сих пор хвастается, что ни одна простуда к нему не пристает. Дарья дожила до глубокой старости и перед смертью попросила не делать ей гроб из досок, а сплести из сена. Так и сделали. В сенном гробу ее и похоронили, и говорят, что на могиле у нее трава растет самая зеленая и густая во всем кладбище. А ее сенные жилеты разобрали по кусочкам соседки, и каждая хранит его как оберег.
### История седьмая: Та, что носила птиц
Нина была странной женщиной с самого детства, но с годами ее странность обрела форму. Она начала носить птиц. Не перья, не чучела, а живых птиц. Сначала это был скворец, который выпал из гнезда и которого она выходила. Скворец не захотел улетать и поселился у нее в кармане фартука. Потом прибилась ворона с перебитым крылом. Потом — синичка. И вскоре Нина превратилась в ходячий птичник. У нее были специальные накидки с множеством внутренних карманов и петель, в которых сидели, спали и перелетали с места на место ее пернатые друзья. Она выходила в магазин, и из-за пазухи доносилось чириканье, щебетанье и карканье. Продавщица привыкла и всегда откладывала для Нины просроченный хлеб — для птиц.
Нина не просто носила птиц, она с ними разговаривала. И отвечала за них. Люди слышали, как она выясняет отношения с вороной, которая уселась на шапку, или успокаивает скворца, который забился под шарф. Ее поведение было таким же пернатым: она часто вертела головой, словно высматривая добычу, и могла неожиданно взмахнуть руками, будто собираясь взлететь. Зимой она носила огромный пуховик, в котором пряталась дюжина воробьев, и пуховик этот шевелился, будто живой. Дети обожали Нину и подбегали к ней, чтобы попросить «показать птичек». Она важно открывала один карман, потом другой, и оттуда выглядывали любопытные клювы.
Она никогда не ходила на ферму, хотя ей предлагали, потому что не могла оставить своих подопечных одних. Вместо этого она работала в местной библиотеке и расставляла книги, а птицы сидели у нее на плечах и на голове, иногда норовя склевать корешок. Читатели сначала пугались, когда из-за стеллажа вылетала синица, но потом привыкли и даже находили в этом особый шарм. Нина считала, что птицы помогают ей запоминать, где какая книга лежит. Она говорила: «У меня скворец — по искусству, ворона — по истории, а синички — по детской литературе».
Она носила на голове нечто, напоминающее гнездо, — сплетенную из ивовых прутьев конструкцию, которую она называла «шляпой-аэродромом». Там любила сидеть старая галка, которая считала себя главной. Галка могла клюнуть любого, кто приблизится без спроса, и Нина только разводила руками: «Она у меня с характером, как председатель». На праздники Нина наряжала своих птиц в маленькие вязаные шарфики и шапочки, которые сама же и мастерила. Птицы, к удивлению, не скидывали эти украшения, а гордо расхаживали по плечам хозяйки.
Однажды в деревню приехали санитары из психиатрической лечебницы по вызову сердобольных соседей. Увидев Нину, которая стояла на крыльце с вороной на голове и скворцом в кармане, они хотели было составить акт, но ворона так громко закаркала и так агрессивно налетела на санитаров, что те ретировались. Нина крикнула им вслед: «Мои птицы лучше всякого психиатра знают, кто нормальный, а кто нет». С тех пор ее больше не трогали.
Она лечила людей птицами. Если у кого болела голова, она давала посидеть на голове свою галку, и боль уходила. Если было плохое настроение, она доставала из кармана скворца, который умел свистеть мелодии, и человек улыбался. Дети с задержкой развития начинали говорить после того, как проводили час в ее доме, слушая щебет и разговоры Нины со своим пернатым царством. Слава о ней пошла по округе, и к ней стали приезжать даже из города. Она никому не отказывала, но предупреждала: «Птицы сами решают, помогать или нет. Я тут не главная».
Нина спала в гамаке, который был подвешен к потолку, а над ней на жердочках сидели ее птицы. Утром они будили ее гомоном, и это было лучше любого будильника. Она никогда не пользовалась шампунем, потому что птицы выклевывали из ее волос все лишнее. Ее волосы всегда были растрепаны и полны мелких перышек, но она считала это идеальной прической. Она не носила украшений из металла, только деревянные бусы, которые птицы любили клевать.
Ее дом был весь в ветках, которые она собирала в лесу и приносила для своих питомцев. Внутри было шумно, пахло пухом и семечками, и туда всегда можно было зайти погреться. Зимой в ее доме собирались соседские дети, потому что там было тепло и весело. Нина учила их понимать язык птиц, и некоторые действительно начинали различать сигналы тревоги и спокойствия. Она говорила: «Если вы слышите, как поет зяблик, значит, мир в душе. Если молчат вороны — жди беды». Ее предсказания сбывались, и ее начали побаиваться, но больше все-таки уважали.
Однажды в деревню прилетел аист и сломал крыло. Нина взяла его к себе, и аист вырос таким большим, что ей пришлось сшить себе специальную накидку-рюкзак, чтобы носить его за спиной. Она ходила по деревне, и огромный аист выглядывал у нее из-за плеча, как живой ранец. Люди останавливались и крестились. Аист, когда поправился, не улетел, а стал ходить за ней по пятам, как собака. Нина говорила: «Вот и мужчина в доме появился».
Она никогда не выходила замуж, хотя сватались. «Мои женихи пернатые», — отшучивалась она. И действительно, ее птицы ревновали ее ко всем, кто приближался. Когда какой-нибудь мужик пытался ухаживать, на него пикировала целая стая. Нина жила долго и счастливо в своем птичьем царстве. А когда она умерла, говорят, над ее домом собралось столько птиц, что не было видно неба. Они кружили три дня, а потом улетели все разом. С тех пор, говорят, в той деревне птицы не боятся людей и садятся на плечи к тем, у кого чистое сердце.
### История восьмая: Та, что носила воду
Варвара была странной от рождения, но ее странность стала очевидна, когда она начала носить воду. Не в ведрах, не в бутылках, а в одежде. Она придумала себе наряды, в которых вода была главным элементом. Она носила плащи с капюшонами, наполненными водой, и ходила, держа голову прямо, чтобы вода не выплеснулась. На ней были юбки с подолами-резервуарами, в которых плескалась дождевая вода. Она носила на шее ожерелье из пробирок с водой из разных источников. Соседи думали, что она сошла с ума, но Варвара была абсолютно спокойна и уверена в своих действиях. Она говорила, что вода — это память, и она носит эту память на себе, чтобы не забыть, кто она есть.
Ее поведение было текучим, как вода. Она никогда не сидела на месте, постоянно перетекала из одной комнаты в другую, из одного двора в другой. Она говорила плавно, растягивая слова, и голос ее напоминал журчание ручья. Она могла замереть на месте и стоять так час, не двигаясь, и люди обходили ее стороной, думая, что она статуя. Но она просто слушала, как вода в ее наряде переговаривается с водой в земле. Она никогда не ругалась и не повышала голоса, потому что считала, что крик — это пересыхание души.
Варвара носила с собой везде небольшой сосуд с водой из своего колодца и, когда кто-то начинал ссориться, она брызгала на него водой со словами: «Успокойтесь, вода все смоет». И, как ни странно, ссоры действительно утихали. Она стала неофициальным мировым судьей в деревне. Люди приходили к ней мириться, и она просто давала им испить воды из своей фляги, и обиды проходили. Ее наряды были сложными: она сама шила их из водонепроницаемой ткани, прорезинивала швы, делала клапаны и трубочки, чтобы вода могла перетекать из одной части одежды в другую, не застаиваясь.
Зимой она носила воду в специальных емкостях под верхней одеждой, и вода не замерзала, потому что грелась от ее тела. Она говорила, что это лучшее отопление. Когда она ходила по морозу, из-под ее полы доносилось тихое бульканье. Дети бегали за ней и пытались угадать, где именно сейчас плещется вода. Она никогда не одевалась в шерсть, потому что шерсть, по ее словам, «тянет влагу на себя, а я не дам воде уйти». Она носила только лен и специальные синтетические ткани, которые сама находила на свалках и перешивала.
Она собирала воду со всей округи: из родника на краю деревни, из болота, где, по слухам, утопилась девушка, из дождевых луж, из росы с лугов. Каждая вода имела свое место в ее наряде. Родниковая вода была у сердца, болотная — на поясе, дождевая — в капюшоне. Она говорила, что так она чувствует равновесие. Если какая-то вода начинала портиться, она выливала ее обратно туда, откуда взяла, и набирала новую. Она считала, что вода имеет душу и требует уважения.
Однажды в засуху, когда пересохли все колодцы, Варвара вышла на центральную площадь в своем самом большом водном наряде. В нем было около ста литров воды. Она встала посреди площади и начала медленно танцевать, открывая клапаны и выпуская воду на иссушенную землю. Люди сначала смеялись, потом замолчали, а потом, говорят, небо затянулось тучами и пошел дождь. С тех пор Варвару считали святой, хотя она сама говорила: «Я не святая, я просто друг воды».
Она никогда не пила алкоголь, только воду, и призывала всех делать так же. На праздники она приходила со своим кувшином и поила всех водой, настоянной на травах. Люди, привыкшие к самогону, сначала ворчали, но потом заметили, что после «варвариной воды» похмелья нет, а настроение лучше. Молодежь начала перенимать ее привычки, и в деревне стало меньше пьяных драк. Председатель даже выдал ей премию, но она премию отдала на ремонт колодца.
Варвара не носила обуви, потому что считала, что ноги должны чувствовать воду. Она ходила босиком круглый год, даже по снегу. Ее ноги были красными, но она никогда не болела. Она говорила: «Земля воду дает, земля и греет». Ее странное поведение было настолько необычным, что о ней писали в областной газете. Приехал журналист, долго смотрел на ее водяной наряд, сфотографировал, но статью так и не опубликовали — решили, что это розыгрыш.
Она жила одна, но двери ее дома всегда были открыты. В любой момент можно было зайти, напиться воды, пожаловаться на жизнь. Варвара слушала, кивала и давала испить из своей фляги. И человек уходил успокоенный. Она говорила: «Все болезни от того, что воду забыли. А надо ее помнить, в себе носить, как дитя». Она умерла в самый сильный ливень, который когда-либо видели в этих местах. Вода шла три дня, и когда закончилась, в доме Варвары нашли только ее мокрую одежду, разложенную на полу. Тела не нашли. Старухи шептались, что вода забрала свою дочь обратно.
### История девятая: Та, что носила зеркала
Глафира была местной красавицей в молодости, но с годами она стала носить зеркала. Сначала она пришила к своему старому пальто осколок зеркала, чтобы, как она говорила, «отражать злые взгляды». Потом осколков стало больше, и вскоре вся ее одежда была покрыта зеркальной мозаикой. Она носила жилетки, расшитые кусочками зеркал, платки, на которые были наклеены зеркальные пластинки, и даже обувь с зеркальными носками. Когда она выходила на солнце, от нее исходил такой свет, что глазам было больно. Она говорила, что зеркала защищают ее от мира, который стал слишком злым.
Ее поведение было таким же отражающим. Она никогда не говорила о себе, только переспрашивала собеседника: «А ты как думаешь? А что ты чувствуешь?». Она умела так смотреть на человека, что тот начинал видеть в ее глазах свое отражение и смущался. Она была прекрасным слушателем, но сама о себе не рассказывала ничего. Ее прошлое было покрыто мраком, и любые попытки узнать что-то о ней разбивались о ее вежливую, но твердую зеркальную стену.
Глафира носила зеркала не только на одежде, но и на теле. У нее были браслеты из зеркальных черепков, ожерелье из круглых зеркалец, и даже в ушах у нее висели маленькие зеркальца. Она говорила, что так она «видит всех, кто сзади, и никто не подкрадется незаметно». Она всегда знала, кто за ней идет, и это пугало местных сплетниц. Они перестали обсуждать ее за спиной, потому что чувствовали, что она все равно видит их отраженными в своих осколках.
Она никогда не ходила в церковь, но каждое утро выходила на крыльцо и подставляла свои зеркала солнцу. Она говорила, что так она «ловит благодать» и раздает ее всем, кто проходит мимо. Люди, проходящие мимо ее дома, действительно чувствовали тепло и успокоение, хотя не могли объяснить почему. Дети подбегали к ней и смотрелись в ее наряд, строя рожицы. Глафира не прогоняла их, а наоборот, наклонялась, чтобы ребенок мог лучше разглядеть себя. Она говорила: «Дети должны видеть себя красивыми, тогда они вырастут добрыми».
В ее доме тоже все было в зеркалах. Стены, потолок, даже пол был застелен зеркальными плитками. Она говорила, что так в доме не остается места для грусти, потому что грусть не любит смотреть на себя. Сама она почти никогда не смотрела в зеркала. На вопрос, почему, она отвечала: «Я и так знаю, кто я. А зеркала для тех, кто забыл». Она принимала у себя женщин, которые страдали от низкой самооценки. Она одевала их в свой зеркальный наряд, ставила перед большим зеркалом и говорила: «Смотри. Ты есть. Ты прекрасна. Запомни это». И женщины, говорят, уходили от нее преображенными.
Однажды в деревню приехал фотограф из модного журнала, прослышавший о странной женщине. Увидев Глафиру в ее зеркальном наряде, он пришел в восторг и предложил ей большие деньги за фотосессию. Глафира отказалась. На вопрос «почему» она ответила: «Я не товар. И зеркала мои не для чужих глаз. Они для защиты». Фотограф уехал ни с чем, но в местной газете все же появилась заметка под заголовком «Зеркальная женщина», и Глафира стала еще более известной в округе.
Она никогда не красилась и не делала причесок. Ее лицо было открытым, но в нем было что-то неуловимое, как в отражении на воде. Она могла разговаривать с человеком, а через минуту казалось, что она уже забыла о нем, переключившись на свое внутреннее отражение. Ее называли эгоисткой, но это было не так. Просто она считала, что каждый должен разбираться со своей жизнью сам, а она лишь дает инструмент — зеркало.
Она носила с собой маленькое ручное зеркальце и, если видела, что кто-то плачет или злится, протягивала ему это зеркальце со словами: «Посмотри, кто плачет. Тебе это надо?» И человек, увидев свое искаженное горем лицо, часто переставал плакать. Она лечила истерику отражением, и это работало лучше любых успокоительных. Врач из районной поликлиники даже приезжал к ней, чтобы понять методику, но Глафира сказала: «Методики нет. Есть правда. Правда в том, что мы видим то, что хотим видеть. Я просто показываю, что есть на самом деле».
Она не держала домашних животных, потому что они пугались своего отражения. Говорила: «Пусть лучше в лесу живут, там им не надо смотреть на себя». Она дружила только с одной соседкой, у которой была собака. Собака, странное дело, не боялась Глафиры, а, наоборот, подбегала к ней и смотрела в зеркала на ее юбке, виляя хвостом. Глафира смеялась: «Вот кому правда нравится. Животные не врут».
Зимой ее зеркала покрывались инеем, и она ходила вся в белом, как заколдованная принцесса. Дети бегали за ней и рисовали пальцами на ее одежде узоры. Она не прогоняла, только говорила: «Рисуйте, но только доброе. Злое возвращается». Зимой же она развешивала зеркала на деревьях, чтобы отражения солнца пугали волков. Волки действительно обходили деревню стороной, и охотники считали ее своей.
Она прожила долгую жизнь и перед смертью попросила разбить все ее зеркала. «Пусть осколки разойдутся по свету, — сказала она. — Каждый, кто найдет, пусть посмотрит в них и увидит себя настоящего». Когда она умерла, ее дом был пуст. Все зеркала были разбиты, и осколки блестели в траве, как рассыпанные звезды. Долго еще дети находили их по всей деревне и смотрелись, вспоминая странную женщину, которая научила их видеть себя.
### История десятая: Та, что носила книги
Фекла была сельским библиотекарем, и ее странность заключалась в том, что она носила на себе книги. Она не просто читала их, она носила их как одежду. Она скрепляла книжные обложки ремешками и надевала их как нагрудники. Она делала юбки из страниц, скрепленных между собой, и ходила в них, и страницы шелестели при каждом шаге. На голове она носила корону из сложенных веером книжных листов. Ее дом был завален книгами, но самые любимые она всегда имела при себе. Она говорила, что книга должна быть ближе к сердцу, чтобы мудрость успевала впитаться.
Ее поведение было таким же книжным. Она говорила цитатами, причем из разных произведений, и могла ответить на бытовой вопрос фразой из Достоевского или стихом Ахматовой. Люди сначала терялись, но потом привыкли и даже начали играть в игру: «Из какой книги сегодня Фекла?». Если она была в "Войне и мире", она была важной и неторопливой, если в "Евгении Онегине" — мечтательной и немного грустной. Она примеряла на себя не только одежду из книг, но и судьбы героев.
Она никогда не расставалась с томиком Пушкина, который носила в специальной сумке на поясе, и в минуты волнения открывала его на любой странице, считая, что так получает ответ на свой вопрос. И ответ действительно приходил. Односельчане стали приходить к ней за советом, и она, не задумываясь, открывала книгу и читала вслух отрывок, который, казалось, был написан специально для этого человека. Люди уходили успокоенные, хотя не всегда понимали, о чем шла речь.
Фекла шила себе платья из карты и энциклопедий, потому что, по ее словам, «в них весь мир». Она ходила в таком платье по деревне, и на ее подоле можно было прочитать о строении вулкана или о жизни африканских племен. Дети бегали за ней и читали на ходу, а она только улыбалась и говорила: «Учиться никогда не поздно, даже на улице». Она устроила из своего дома передвижную библиотеку, но не в том смысле, что книги развозили, а в том, что она сама носила их на себе и выдавала желающим прямо на улице.
Она могла остановить прохожего, достать из складок своей юбки книгу и сказать: «Вам это сегодня нужно». И прохожий, удивленный, брал, и потом возвращал с благодарностью, потому что книга действительно оказывалась нужной. Ее называли «ходячим каталогом», потому что она знала, какая книга кому нужна, даже если человек сам этого не знал. Она говорила: «Книга сама выбирает читателя. Я просто посредник».
На праздники она наряжалась в особые наряды: на День Победы она надевала платье из страниц военных хроник, на Новый год — из страниц детских сказок. Ее наряды были непрактичными, бумага рвалась, промокала под дождем, но Фекла не обращала на это внимания. Она говорила: «Книги живут короткой жизнью, если их читают. А если не читают, они умирают сами. Лучше уж я их изношу, чем они пропадут». Она переплетала порванные книги и снова пускала их в оборот.
Она никогда не выбрасывала старые газеты и журналы, а пускала их на изготовление своих нарядов. Она говорила, что в каждой строчке, даже в рекламной, есть крупица правды, и она хочет эту правду носить. Ее дом был похож на типографию: везде лежали стопки бумаги, ножницы, клей, иголки с нитками. Она спала на матрасе, набитом старыми журналами, и говорила, что сны от этого становятся грамотнее.
Однажды в деревню приехала проверка из районного отдела культуры. Увидев Феклу в наряде из "Мертвых душ" (она перешивала книгу в жилет), проверяющие пришли в ужас. Они составили акт о порче библиотечного имущества, но Фекла сказала: «Это мое личное имущество. Я их выкупила по копейке, когда их списывали. А живые души я не трогаю». Проверка уехала ни с чем, а Фекла стала еще больше экспериментировать.
Она носила с собой чернильницу и перо, хотя уже давно все писали шариковыми ручками. Она говорила, что перо помнит каллиграфию, а шариковая ручка только штампует. Она писала письма от руки для тех, кто не умел, и вкладывала в конверты сухие цветы, чтобы письмо пахло. Ее считали чудачкой, но все пользовались ее услугами, потому что никто другой не мог так красиво и душевно написать.
Она никогда не выходила замуж, но говорила, что ее мужья — это все герои книг, которых она перечитала. Она вела с ними диалоги на ночь и говорила, что Печорин ей изменяет с Онегиным, но она не ревнует, потому что это литература, а не жизнь.
Соседки качали головами, но втайне завидовали ее способности уходить в мир грез, где было так много страсти и приключений. Фекла никогда не жаловалась на одиночество. Она говорила: «Как можно быть одной, когда со мной Толстой, Чехов и Булгаков? Они мне компанию получше любой подруги составят». И действительно, она вела долгие беседы с воображаемыми собеседниками, спорила вслух с героями, доказывая им их же ошибки. Иногда ее видели идущей по дороге и громко отчитывающей Катерину из «Грозы» за то, что та бросилась в Волгу. Прохожие оборачивались, но Фекла не смущалась. Она считала, что литературные герои живут среди нас, просто мы их не замечаем.
Она организовала в библиотеке кружок, куда ходили только самые смелые. Там она заставляла читать вслух, но не просто так, а надев на себя наряд из этой книги. Если читали «Муму», она надевала жилет из страниц о Герасиме и повязывала на шею ленту, изображающую ошейник. Дети сначала хихикали, но потом втягивались и начинали чувствовать текст иначе. Фекла говорила: «Книгу надо не только глазами читать, но и кожей чувствовать. Поэтому я и ношу их».
Зимой, когда в библиотеке не топили, Фекла надевала поверх свитера пальто, обклеенное страницами из толстых журналов. Она утверждала, что бумага сохраняет тепло лучше шерсти. И, странное дело, она действительно не мерзла. Ее руки, вечно перепачканные типографской краской, были всегда теплыми. Она лечила простуженных детей, заворачивая их в газетные листы и давая читать вслух сказки. Температура спадала, и матери не знали, чудо это или самовнушение, но вели к ней детей снова и снова.
Она никогда не пользовалась телефоном, считая, что живые слова должны быть сказаны в лицо или написаны на бумаге. Вести она передавала через записочки, которые складывала в конверты из обложек старых книг. В деревне появился даже специальный жаргон: «Сходи к Фекле, она тебе письменный ответ даст». Ее записки были такими красивыми, с виньетками и каллиграфическим почерком, что их не выбрасывали, а хранили как сувениры.
Однажды к ней пришел местный пьяница, который давно не брал в руки книг. Он попросил «что-нибудь про жизнь». Фекла одела его в свой книжный жилет, усадила перед печкой и дала почитать «Судьбу человека». Мужик проплакал три часа, а потом бросил пить. Говорят, он до сих пор ходит к ней в библиотеку и читает по книге в неделю. Фекла говорит: «Бумага слезы впитывает лучше, чем совесть. Но если бумага помогла, значит, не зря я ее ношу».
Она шила наряды для всех желающих. Не для того, чтобы носить, а для того, чтобы в них фотографироваться. Она придумала акцию «Книга на себе», где любой желающий мог надеть наряд из страниц любимого произведения и сфотографироваться на фоне стога сена или заснеженного поля. Фотографии получались странными, нелепыми, но до того искренними, что их стали печатать в местной газете. Вскоре к ней стали приезжать горожане, чтобы сделать «книжное фото» на память.
Фекла никогда не брала за это денег. Она брала книги. Если человек хотел сфотографироваться в наряде из «Мастера и Маргариты», он должен был принести в библиотеку любой экземпляр Булгакова. Так ее библиотека, самая маленькая в районе, стала одной из самых богатых. Она говорила: «Наряд одноразовый, а книга вечная. Пусть лучше книга в библиотеке живет, чем на моих плечах».
Она спала в пижаме, которая была сшита из страниц сонников, чтобы, как она говорила, «сны сами себя расшифровывали». Ей снились удивительные сны, которые она записывала в толстую тетрадь, переплетенную в телячью кожу. Она утверждала, что когда-нибудь эти сны издадут, и они станут такими же великими, как сны Веры Павловны. Никто в это не верил, но тетрадь она берегла пуще глаза.
Она носила на поясе связку ключей, но не от дома и не от библиотеки. Это были ключи от старых книжных шкафов, которые она собирала по всей округе. Она говорила, что каждый ключ хранит память о сотнях прочитанных книг, и когда она идет с этой связкой, книги в шкафах успокаиваются и не ссорятся между собой. Библиотекари со всей области приезжали посмотреть на эту коллекцию, но Фекла ни одного ключа не отдала.
Она не признавала электронных книг. Увидев у кого-то «читалку», она крестилась и отворачивалась, как от нечистой силы. Она говорила: «Душа у книги только тогда есть, когда ее можно понюхать, потрогать, прижать к груди. А экран — это пустота. Я пустоту носить не буду». Ее наряды из бумаги были ее броней против цифрового мира, который казался ей холодным и бездушным.
Она умерла внезапно, но, как говорят, с улыбкой. Ее нашли в библиотеке, сидящей в кресле, одетой в наряд из страниц «Тихого Дона». На коленях у нее лежал раскрытый томик стихов, а рядом стояла кружка с остывшим чаем. В день ее похорон все жители деревни надели на себя что-то бумажное. Кто-то приколол к груди страницу, кто-то повязал газетную ленту на руку. Было странное, тихое шествие, и казалось, что ветер перелистывает страницы их самодельных нарядов, читая последнюю историю, которую рассказала им Фекла. Библиотеку после ее смерти закрыли, но книги никуда не вывезли. Говорят, что по ночам в том доме слышен шелест страниц и тихий женский голос, который вслух читает «Евгения Онегина».
### История одиннадцатая: Та, что носила ветер
Последняя история о самой загадочной девушке в деревне — о Лукерье, которую никто никогда не видел в спокойном состоянии. Она носила ветер. Не в прямом смысле, конечно, но казалось, что она состоит из него. Ее одежда всегда развевалась, даже в полный штиль. Она носила длинные шарфы, легкие плащи, юбки из шифона и органзы, которые жили своей собственной жизнью. Когда она шла по улице, все вокруг начинало колыхаться: флаги на почте, белье на веревках, листья на деревьях. Она говорила, что это не она движется, а ветер несет ее, куда ему нужно.
Ее поведение было порывистым. Она никогда не могла усидеть на месте, постоянно меняла планы, поворачивала не туда, куда собиралась, и внезапно уходила в поля, когда все ждали ее в магазине. Она говорила отрывисто, словно ветер выхватывал слова из ее рта и уносил, не дав договорить. Люди уставали от нее, но и не могли без нее жить, потому что с ее приходом всегда происходило что-то новое. Она приносила в деревню новости быстрее любого интернета, но новости эти были странными: где-то ветер сорвал крышу, где-то ураган повалил лес, а где-то, наоборот, наступило полное безветрие и люди сошли с ума от тишины.
Лукерья никогда не носила головных уборов, потому что они, по ее словам, «мешают ветру думать». Ее волосы всегда были растрепаны, в них запутывались листья, солома и мелкие перья. Она не расчесывалась, а просто встряхивала головой, и ветер сам укладывал их как надо. Она не пользовалась духами, но от нее пахло грозой, свежестью и дальними дорогами. Говорили, что она может предсказать бурю за три дня, потому что ветер сам шепчет ей на ухо. И действительно, когда Лукерья начинала нервничать, метаться и говорить быстрее обычного, все знали: готовься к непогоде.
Она собирала ветры. У нее были стеклянные банки с надписями: «Северный, свежий», «Южный, теплый», «Западный, с дождем». Она открывала их в доме, когда нужно было проветрить помещение, и утверждала, что каждый ветер имеет свой характер и свою пользу. Соседи считали это безумием, но замечали, что в ее доме никогда не бывает затхлого воздуха, даже если окна закрыты. Она говорила: «Воздух должен двигаться, как кровь в жилах. Если он застоится, дом заболеет».
Она носила на поясе множество ленточек и колокольчиков, которые звенели при каждом ее шаге. Она говорила, что так она «слышит направление ветра», даже когда он молчит. Если колокольчики молчали, Лукерья впадала в беспокойство и начинала бегать по деревне, размахивая руками, чтобы создать хоть какое-то движение. Ее видели бегущей по полю с распущенными шарфами, и она кричала: «Не молчи, ветер! Говори со мной!». И ветер, как ни странно, поднимался.
Она была влюблена в местного парня, который работал на мельнице. Мельник был спокойным, медлительным, и все говорили, что это странная пара: он стоит на месте, а она вечно носится вокруг. Лукерья говорила: «Он как ветряк, я как ветер. Я его кручу, он меня держит. Без меня он стоять будет, без него я улечу». Их любовь была странной, бурной, с вечными ссорами и примирениями, но держалась крепко. Она приносила ему флюгеры, которые сама мастерила, и они крутились на его мельнице, показывая, куда дует ее настроение.
Однажды Лукерья пропала на три дня. Ее искали всем селом, а она нашлась на вершине самого высокого холма, где сидела с закрытыми глазами и раскинутыми руками. На ней было надето что-то невообразимое: десяток шарфов, связанных вместе, развевался во все стороны, превращая ее в гигантскую птицу. Она сказала: «Я летала. Ветер показал мне море. Я никогда не была на море, но теперь я знаю, как оно пахнет». Никто ей не поверил, но с тех пор в ее нарядах появились голубые и бирюзовые ленты, которые она называла «морскими».
Она никогда не ходила на работу. Она работала ветром. То есть она помогала сеять, когда нужно было развеивать семена, она помогала сушить сено, она поднимала в воздух бумажных змеев для деревенских детей. Ей платили кто чем: кто деньгами, кто едой, кто просто спасибо. Она не копила, не берегла, потому что ветер, по ее словам, «не знает, что такое завтра». Она могла отдать последний шарф прохожему, если чувствовала, что ему нужно укрыться от ветра. Она могла подарить свои колокольчики, если считала, что они будут лучше звенеть в другом месте.
Зимой она носила меховую безрукавку, но обязательно распахнутую, потому что «ветер должен греться о мое сердце». Ее щеки всегда были красными, нос замерзшим, но она никогда не болела. Она говорила: «Ветер гонит хворь прочь. Кто с ветром дружит, тот не чихает». Она лечила простуженных, вынося их на улицу и заставляя стоять лицом к ветру. Люди выздоравливали, хотя и ворчали, что она их чуть не заморозила.
Она не признавала стен. В своем доме она выломала внутренние перегородки, чтобы воздух свободно циркулировал. Она спала на веранде, даже зимой, укрываясь ворохом легких одеял, которые ветер мог сдуть в любую минуту. Она говорила: «Я сплю с ветром в обнимку. Он меня баюкает, рассказывает сказки о дальних странах». У нее не было телевизора, но она всегда знала, что происходит в мире, потому что ветер приносил ей обрывки разговоров, запахи дальних городов и даже, как она утверждала, кусочки чужих снов.
Она была самой странной из всех странных девушек в этой деревне, потому что ее нельзя было потрогать, поймать, остановить. Она была везде и нигде одновременно. Ее наряды менялись каждый день, но суть оставалась: легкость, движение, полет. Она не носила тяжелой одежды, даже в самые лютые морозы. Она говорила: «Тяжелое тянет к земле, а я хочу быть выше. Я хочу быть там, где облака». Дети любили ее и бегали за ней, когда она устраивала «ветряные дни» — запускала самодельные вертушки и учила их ловить ветер ртом.
Однажды в деревне случилась засуха, и Лукерья объявила, что ветер, который мог бы пригнать дождевые тучи, застрял в горах. Она надела свой самый длинный шарф, взяла флюгер и ушла в сторону гор. Ее не было месяц. Вернулась она изможденная, но счастливая, и на следующий день пошел дождь. Лило три дня, и все колодцы наполнились. Лукерья сказала: «Я отпустила ветер. Он теперь свободен. Но он обещал возвращаться».
Она жила долго, но под конец стала тяжелеть, оседать. Она говорила, что ветер покидает ее, что старость — это когда внутри наступает штиль. Она перестала носить легкие ткани, начала кутаться в тяжелые шерстяные платки. Она стала тихой, почти невидимой. Исчез ее вечный спутник — колокольчики перестали звенеть. Деревня заскучала по ее безумным выходкам, по развевающимся шарфам и внезапным исчезновениям.
Перед смертью она попросила открыть все окна и двери в доме, разорвать на себе все тяжелые одежды и оставить только тонкую льняную рубаху. Она сказала: «Я хочу уйти легко, как ветер. Не запирайте меня в ящике, не кладите в землю. Развейте меня над полем. Я хочу быть ветром навсегда». Так и сделали. Ее тело сожгли, а пепел развеяли над лугом. И говорят, что с тех пор в той деревне всегда дует легкий, теплый ветер, даже когда вокруг полный штиль. И если прислушаться, можно услышать в его шорохе тихий смех и звон колокольчиков. И девушки, которые носят странные наряды и ведут себя странно, говорят, что это Лукерья прилетела их благословить.