16+
Глава 10. Круть. Писк. Восторг
Глава 11. Глаза-в-глаза
Вика никак не могла наговориться о своем Егоре и строчила сообщения тоннами. От Лиды требовалось лишь не выпадать из контекста, иногда поддакивать и изредка задавать уточняющие вопросы. После очередного такого в ожидании ответа она перешла в канал «КенРис» любопытства ради. Хотела понять, чем Ушлепыш держит там всю школу.
На канал подписалась тысяча с небольшим человек. Точно вся школа и даже чуточку больше.
Последний, сегодняшний, пост был о Лиде – тот самый рисунок с лягушкой. Ушлепыш подписал его просто: «Дочь Бесятркисы». Только теперь Лида догадалась, почему такое прозвище. Она частенько слышала от мамы брошенное всуе «Бесит». Вероятно, ученики давно подловили ее на любимом словечке и соединили его с должностью директрисы. Геометрия здесь была ни при чем.
В комментариях ничего крамольного Лида не нашла. В принципе люди писали все то, что она ожидала услышать.
«Царевна-лягушка😏», – «оригинальничал» кто-то не из их класса.
«Кен, это та самая, которая облила тебя кофе?».
«Я думал, после посягательства на твою толстовку она уже не дышит😅».
«Думает, раз дочь Бесяктрисы, все ей дозволено?😡» – возмущался аватар с брюнеткой. Лида догадалась, что это была очередная Ушлепышеская поклонница.
«Ничооо! 😱 У Бесяктрисы есть дочь?! Когда она успела? Я ее с пузом не видел».
«Всем бы так рожать сразу 17-летних🤣».
«И от святого духа😄».
«Чудеса!🤯».
«Причем, говорят, она не из Питера. С Дальнего Востока вообще приехала».
Лида удивилась тому, как быстро ползли слухи. Комментарий был оставлен еще в течение учебного дня. О том, что она из Владивостока Лида рассказала только Тане и близняшкам, да при Ларионове один раз упомянула. Важного ничего в этом Лида не видела, поэтому не стала даже разбираться.
«А как так?😧».
«Тайны, интриги, расследования».
«Может приемная?🤔».
«Нафига вообще она тут объявилась? Под конец года? Логика покинула чат».
«Бесяктриса испугалась, что ее дочь не сможет окончить школу нормально, вот и прибрала под свое крыло😏».
«Ясно же, Бесяктриса ее не воспитывала. Говорят, бабке ее отдала, а та померла, и дочка напросилась к мамке».
«Ни к кому я не напрашивалась! Меня не спросили», – хотелось Лиде написать в ответ на комментарий, но она вовремя остановилась. Поняла, что лучше вообще не реагировать, ведь доказывать этим придуркам правду не имело смысла.
Стало очевидно, что никто в этом чате директора не боялся, раз так открыто обсуждали ее личную жизнь. Канал с постами читать мог любой, а в чат войти – только по приглашению. Лиду внесла Таня. Вероятно, Ушлепыш следил за чатом, оттого и чат пользовался такой популярностью. Здесь можно было выговориться.
В предыдущем посте Ушлепыш хвастался своим граффити на плацу во дворе школы. Оно изображало раскрытую тетрадь в линейку, на которой мимо строчек было написано как от руки синими чернилами: «У меня вегсо лишь дилсеския. А у вас тпуость голонвого могза. Сочвутсвую». Синий текст перечеркнули крест-накрест красные линии. Внизу стояла жирная, несколько раз обведенная, двойка.
Протест против учительницы русского языка?
Граффити фотографировали сверху, из окна школы. Пост вышел только вчера, а уже сегодня Лида ничего на плацу не видела. Она бы точно заметила такие яркие краски. Рисунок оперативно закрасили серым.
Значит, у него дислексия.
Это Лиду немного удивило, добавило Ушлепышу человечности, но углубляться она не стала.
Вся лента канала пестрила мемами, нарисованными карандашами от руки и просто сфотографированными на телефон. На картинках карикатурные люди, или звери, или половинка-на-половинку, занимались глупостями. Лида узнала среди героев только Анну Романовну в образе гуманизированной сороки и Людмилу Геннадьевну, очеловеченную овечку. Ушлепыш хорошо передал характер каждой. Лида мгновенно их считала.
Каждый пост набирал сотни комментариев. Там люди далеко не всегда обсуждали сам мем, иногда просто общались о школьной текучке, спрашивали о разном друг у друга, просили советов и рекомендовали сами. Кто-то с кем-то только знакомился и флиртовал, кто-то ругался.
Сам Ларионов в комментариях появлялся редко, даже на хвалебные девчачьи отзывы не отвечал, лишь ставил реакции в виде сердечек.
Между приколами мелькали видеохвасты, на которых Ларионов показывал трюки на скейте, чаще в компании Паши, Мура и других парней. Иногда они просто дурачились и веселили себя и народ. Под такими постами было больше всего реакций и комментариев. Девчонки восторгались. Было чем. Ларионов делал по-настоящему эффектные трюки. Каждый как-то называл, но Лида не заморачивалась и не запоминала. Чаще парни катались на специальных площадках, реже – прямо в городе.
Зависнув, Лида совсем забыла про подругу, но Вика так и не ответила – наверняка уснула.
Мама сообщила, что возвращается обычно к семи вечера. У Лиды оставалось достаточно времени побыть наедине, принять душ, обустроиться в новом обиталище и разобрать вещи. Этим она и занялась.
Одежды у нее осталось немного – только самое необходимое, что поместилось в багаж. Лиде хватило трех полок в шкафу. Косметику она выложила на письменный стол. Ноутбук мама обещала купить на днях, старый Лидин они выбросили. Было не жалко, там и клавиши постоянно заедали, и экран треснул. Им с бабушкой просто не хватало денег его заменить. Мама постоянно присылала «алименты», но бабушка их откладывала на Лидин счет, а Лида этими деньгами пользоваться не желала.
Быстро управившись со своим барахлом, Лида отправилась в ванную отстирывать толстовку Ларионова. От нее разило кофе и немного арбузом и еще чем-то пряным, как выпечка – так пах сам Ушлепыш. Не то чтобы Лида внюхивалась специально, но вкус почему-то запомнила. Ее прежние одноклассники все воняли одинаково дезодорантами, причем пшикались ими от души, Лида задыхалась с ними в одном помещении. Ушлепыш таким не страдал. За это Лида его похвалила.
«И есть ведь у него что-то святое. Хотя бы подарок от кумира, который он ценит больше денег», – размышляла Лида. В этом они чуть-чуть были похожи. Оба ценили простые вещи, подаренные значимыми людьми, и готовы были бороться за них до последнего. Лида улыбнулась этой мысли.
Стирать вручную оказалось той еще морокой, особенно такую тяжелую вещь, как толстовка, особенно белую. Лида много сил и порошка потратила на выведение пятна от кофе, который расплылся на всю фронтальную сторону. Кое-как отжав толстовку, она поменяла воду и села на край ванной, чтобы передохнуть. Руки уже отнимались. Под пальцами на правой ладони в двух местах образовались мозоли.
Из прихожей раздался щелчок замка и хлопок двери. Немного потоптавшись на месте, мама почти сразу прошла по коридору на кухню и остановилась напротив ванной, в которой Лида молча, замерев, ждала ее.
Лишь в эти несколько секунд она ощутила на полную страх остаться с мамой наедине. Фактически они уже неделю жили вместе, еще там, во Владивостоке, пока хоронили бабушку. Но до этого все проходило в суматохе, мама суетилась с похоронами и улаживала другие дела, постоянно была на телефоне, в общем, они с Лидой почти не разговаривали, сугубо по делу.
И вот настал момент поговорить. Именно разговора Лида боялась. Настоящего разговора глаза-в-глаза, от которого не спрятаться за плохой связью, разницей в часовых поясах или расстоянием. И даже бабушка теперь не могла ее защитить. Этот разговор давно назревал, просто раньше Лида легко от него убегала, а сейчас чувствовала себя загнанной в клетку. Ванная была непривычно просторной, но все равно замкнутой. И единственный выход загородила прямая и узкая, как дверь, фигура мамы.
– Чем занимаешься? – она заглянула за Лиду.
– Стираю толстовку Ларионова, – пришлось признаться.
Скрыть утреннюю перепалку все равно не удалось, поэтому стоило рассказать все в деталях. И она поделилась, начав с того, как Ушлепыш ее обрызгал на тротуаре.
Мама слушала внимательно, подперев косяк и скрестив руки на груди. А Лида то и дело поглядывала на мамины домашние тапочки с пухлощекими мордами хомяков спереди. Они сильно контрастировали с ее строгим директорским нарядом.
– Ну вот поэтому стираю вручную, – она взболтнула воду в тазу.
– Ох уж этот Ларионов, – вздохнула мама. – Но ты бы тоже могла отнестись ко всему спокойнее. Он вряд ли специально это сделал, а ты весь класс против себя настроила. Там все равняются на Ларионова.
– И что? По-твоему, я должна терпеть унижение в угоду этому Ушлепышу?
Лида и раньше знала, что у мамы нет гордости, но ее взбесило, что мама распространяла свои слабости на нее.
– Я ему объяснила твою ситуацию, про бабушку и…
– Зачем?! – Лида аж вскочила на ноги. Последнее, чего она хотела бы – это показаться жалкой перед Ушлепышем, а заодно и всем классом, и тем более школой.
– Ну чтобы он вошел в положение… – мама зажато приподняла плечи и не сразу их опустила.
– Его это не касается! Никого не касается. Зачем об этом говорить?
Боль мгновенно поднялась по пищеводу и застряла в глотке. Лида не с первого раза смогла ее проглотить.
Мама растерялась и открыла беззвучно рот.
– Вообще, не лезь в мои дела! Я сама разберусь! – Лида выпихнула ее в коридор и захлопнула дверь, оставшись внутри.
– Лид, я хотела помочь… – приглушенный голос звучал взволнованно.
– А получилось как всегда! – рявкнула Лида и ударила кулаком в дверь, чтобы мама испугалась и отстала от нее.
В коридоре все затихло. Шагов тоже не было слышно. Казалось, мама испарилась, и Лида бы только обрадовалась, если бы оно так случилось, но понимала, что чудес не бывает. Мама просто замерла и заткнулась, но наверняка продолжала стоять за дверью, придумывая тупые оправдания или утешения.
Пауза тянулась уже минут пять. Умыв холодной водой лицо, Лида немного остыла и принялась за толстовку. Мозоли при каждом движении напоминали о себе жгучей болью. Прополоскать еще получилось, но выжать уже не хватало сил.
– Лид, я знаю, ты злишься на меня и есть за что, – раздался за дверью болезненный голос. Именно таким и слышался – вымученным, севшим, скрипучим. – И я понимаю, что ты переживаешь после смерти бабушки, поэтому не хотела…
– И не надо, – перебила Лида, догадываясь, чего не хотела мама. Снова плюхнула толстовку в воду и села на край ванны. Пыталась представить, что творил Ларионов с ее шопером. Наверняка выворачивал его там наизнанку грубо – такой силач способен и порвать вязаную вещь ненароком.
На ладонь прилетела горячая капля – слеза. Лида бесилась на себя, что не сдержалась, но слезы, одна за другой, капали сами. Ушлепыш и мама растормошили ее боль. Любая мысль о бабушке отдавалась в теле тягучими спазмами. Ноющими, медленно нарастающими и еще дольше проходящими.
Такая боль будто специально притуплялась, чтобы ее можно было выносить и при этом продолжать терпеть постоянно, фоном, как должное. Эта боль давно сидела в Лиде, она просто усилием воли ее игнорировала. Но силы резко кончились. Внутри порвалась защитная оболочка, и Лида, накрыв голову руками, заплакала. Старалась тихо, чтобы мама не услышала.
– Лид, я не хотела тебя бросать, – мама аккуратно постучалась в дверь.
Лида замерла. Мама все свои попытки поговорить начинала с этой фразы. Дальше Лида не слушала, потому что было очевидно – мама врет. Тот, кто не хочет бросать, – не бросает. Все просто. Остальное – отговорки. На все детские Лидины попытки оправдать маму бабушка отвечала именно так, пока Лида сама этого не осознала.
Но сейчас бабушки рядом не было, никто не подслушивал их разговор и не нашептывал Лиде на ухо. Некому было спасти ее от мамы, поэтому приходилось слушать.
Лида специально включила воду, чтобы хоть как-то приглушить голос за дверью, но мама его повысила и продолжила:
– Я хотела взять тебя с собой, но бабушка… она мне не дала.
«Могла вовсе не уезжать», – про себя думала Лида, уже в тысячный раз.
– Она отобрала тебя, а меня выставила на улицу. И больше не давала с тобой видеться. Только по телефону.
– Ты не особо и пыталась, – хмыкнула Лида.
Вживую они встретились впервые неделю назад. До этого были лишь звонки: аудио-, видео-, и смски.
Лида хорошо помнила короткий эпизод, как сидела на подоконнике в слезах и билась в окно, тщетно пытаясь достучаться до мамы. Та не слышала и не видела. Даже головы не подняла на прощание. Села в такси, не обернувшись, и умчала.
А бабушка была рядом с самого начала и утешала.
«Не плачь, Лидонька, мы с тобой вдвоем остались. Даже к лучшему. Не нужна нам такая мама», – бабушка долго после повторяла эту фразу, до тех самых пор, пока Лида не согласилась с ней и не перестала ждать.
Мама уехала буквально на следующее утро после третьего Лидиного дня рождения. И к семи Лида перестала надеяться на ее возвращение. Мама изъявила желание пообщаться, лишь когда Лида поступила в пятый класс. Тогда в ней проснулась ненависть.
«Ладно, бросила, ладно, забыла, но зачем возвращаться?» – не понимала она.
– Я пыталась! Постоянно! Я приезжала чуть ли не каждый год, – запальчиво воскликнула мама, а потом начала стихать, как севшая музыкальная шкатулка. – Бабушка, конечно, тебе об этом не рассказывала. Она не впускала меня даже на порог. И грозилась, что вообще лишит меня родительских прав.
– Зря она этого не сделала, – Лида цокнула от досады и, крепко выжала толстовку, разодрав мозоли. Тут же завыла от боли и бросила тяжелую тряпку обратно в воду.
– Лида, что случилось?! – мама беспокойно постучала по двери. – Что ты делаешь?
Лида открыла дверь нараспашку, чтобы вырваться из тупика, в который сама себя загнала, и посмотрела в мамино растерянное лицо холодным взглядом. Слезы еще сохли на щеках. На ее и на маминых.
– Толстовку стираю, – неприветливо, но и без грубости ответила Лида. – Пластырь есть?
– Сейчас.
Споткнувшись о принесенные пакеты на полу, мама суетливо убежала на кухню. Лида прошла за ней. Там за столом, отобрав аптечку, она сама продезинфицировала руки и наклеила пластырь на порванные мозоли. Они не кровоточили, просто надо было смягчить их чем-то, чтобы дожать толстовку.
– Зачем так стараться-то? Ради Ларионова, – недовольно вздохнула мама, косясь на Лидины руки.
– Если за что-то берусь, я делаю на совесть, – буркнула Лида и хотела вернуться в ванную, но мама преградила путь. Вся растерянность пропала, снова проявился директорский дух.
– Оставь, пока. Давай поедим. Потом я ее достираю.
– Не надо мне помогать. Я сама все сделаю.
Не желая сильно ее касаться, Лида подвинула маму аккуратно пальцами за плечо, но та шагнула обратно.
– Так мозоли же. Больно!
– Справлюсь.
Лида вышла из кухни. Мама тихо пробурчала:
– Вся в бабушку упрямая.
Лида услышала, но не стала отвечать. Не требовалось и не хотелось. Мама пришла за ней в ванную и протянула резиновые перчатки.
– Надень. А то пластырь ведь отклеится.
– Давай, – Лида спокойно приняла подачу. Сама уже догадалась, что идея с пластырем требовала доработки.
Пока она выжимала толстовку, мама стояла со скрещенными руками и смотрела. Хоть молчала.
– Хочешь еще что-то сказать? – Лида не выдержала давления и вытерла лоб мокрой рукой. Волосы спутались и прилипли к коже.
Мама, как будто на автомате, сделала шаг к ней и убрала мешающие прядки в стороны. Лида воткнула в нее злой взгляд и отпрянула.
– Не трогай меня.
– Прости, – мама отшагнула дальше, чем стояла до этого, и спрятала руки за спину.
Лида не сводила c нее глаз – защищалась так от дальнейших посягательств.
– Кхм, пойду разогрею ужин, – мама неуклюже попятилась. – Взяла китайскую лапшу со свининой из любимого ресторана. Надеюсь, тебе понравится.
Не получив ответа, она вышла. Наконец Лида осталась одна. Протяжный вздох помог высвободить остатки застывших чувств и застрявшую неловкость.
В памяти повторялись фразы: «Я не хотела тебя бросать», «Отобрала тебя», «Грозилась лишить родительских прав», «Чуть ли не каждый год».
Бабушка, и правда, ничего не рассказывала.
Лида вспомнила один эпизод из дошкольного детства, когда какая-то тетя во дворе из-за дерева зазывала ее к себе. Но Лида тогда уже была научена не слушаться незнакомцев и забежала в дом. Лица она толком не разглядела, но ее долго преследовала надежда, или как она сама думала, догадка, что это была мама. Потом она отбросила это ничего не значащее воспоминание и давно его не поднимала. А сейчас оно всплыло само, да еще в ярких красках. И теперь Лида отчетливо видела в той испуганной женщине за деревом мамины черты, хоть и пыталась их развидеть.
***
"Квиты" Ирина Воробей 16+