Зима 1925 года. Моравия, раскопки близ деревни Дольни Вестонице.
Археологи уже несколько сезонов извлекали из земли сотни небольших женских статуэток — пухлые фигурки с подчёркнутыми бёдрами и грудью, слепленные из обожжённой глины примерно двадцать пять тысяч лет назад. Находки были значительными, но привычными для стоянок этой эпохи.
А потом нашли погребение.
Женский скелет, присыпанный охрой — красной краской, которую люди каменного века использовали в ритуалах. Рядом с телом — небольшая голова из мамонтовой кости с женскими чертами, два ножа, каменные орудия и кости лисицы.
Ножи. Орудия. Кости животного. В могиле женщины.
Исследователи до сих пор не могут договориться, кем была эта женщина. Охотницей? Жрицей? Старейшиной племени? Вопрос открыт — и именно в этой открытости кроется нечто по-настоящему важное для понимания того, что мы знаем о жизни людей в каменном веке, и того, сколько мы придумали сами.
Почему «первобытный мужчина-охотник» — это в основном миф XIX века
Образ устроен примерно так: мускулистый мужчина с каменным копьём идёт на мамонта, пока его женщина сидит у огня с детьми. Эта картина настолько прочно вошла в массовое сознание, что кажется само собой разумеющейся.
Проблема в том, что она была сконструирована исследователями, которые смотрели на доисторическое прошлое сквозь призму совершенно конкретного исторического момента — Европы XIX века с её жёстким разделением гендерных ролей, подкреплённым церковной доктриной.
Среди первых систематических исследователей палеолита было немало людей духовного звания. Аббат Анри Брейль — один из главных авторитетов по наскальной живописи первой половины XX века, священник. Хосе Мигель де Барандиаран, исследовавший баскскую доисторическую культуру, — также священник. Они были блестящими учёными своего времени. Но они смотрели на первобытное общество через оптику христианской семьи с её патриархальным устройством — и видели именно то, что ожидали увидеть.
Мужчины охотились. Женщины собирали коренья и кормили детей. Схема ложилась на материал легко, потому что никто особенно не задавался вопросом, а так ли это на самом деле.
Ответ, который дают современные исследования: скорее всего, не так. Или не совсем так.
Что кости говорят лучше, чем теории
Разберём один простой факт, который часто ускользает в популярных текстах о доисторическом человеке.
Анализ зубной эмали и костей палеолитических людей показывает, что основу их рациона составляла растительная пища. Не мясо. Корнеплоды, орехи, ягоды, листья — всё то, что «просто» собирали женщины. Мясо присутствовало в рационе, но было, судя по всему, дополнением, а не основой питания.
При этом каменные орудия — скребки, рубила, наконечники — сохранились прекрасно. Они тысячелетиями лежали в земле, не разрушаясь. Именно по ним строили свои теории первые исследователи: вот охотничьи инструменты, вот их много, значит охота была главным занятием.
Инструменты для сбора растительной пищи — деревянные палки-копалки, плетёные корзины, кожаные мешки — давно истлели. Их нет в археологическом слое. Из этого отсутствия сделали вывод, что не было и самой деятельности.
Это примерно как решить, что в средневековом городе не было рынков, потому что прилавки сгнили, а монеты остались.
Охотницы, которых не хотели замечать
В конце XX — начале XXI века несколько групп исследователей занялись пересмотром наскальных изображений. Конкретный вопрос: как мы определяем пол фигур на этих рисунках?
Выяснилось нечто неожиданное. Часть изображений, которые десятилетиями описывались как «мужчины на охоте», при более внимательном рассмотрении демонстрирует анатомические признаки женского тела. Исследование, опубликованное в журнале Science Advances в 2020 году, проанализировало захоронения в Южной Америке эпохи позднего палеолита и установило, что среди погребённых с охотничьими инструментами женщины составляли около 30–50%.
В испанской Арагонии, в пещере Тио Гарросо близ Алакона, на стенах изображена фигура с луком, атрибутами охотника — и явными признаками женского тела.
Это не значит, что разделения ролей не существовало вообще. Это значит, что оно было куда менее жёстким, чем нам долго внушали. И что категория «охота — мужское дело» может оказаться не универсальным законом природы, а проекцией куда более поздних культурных установок.
Тридцать тысяч лет женских изображений — и почти ни одного мужского
Теперь о главной загадке палеолита, которую исследователи так и не разрешили.
С момента появления homo sapiens в Европе — примерно сорок тысяч лет назад — и вплоть до конца ледникового периода люди создавали изображения. Наскальная живопись, гравюры, скульптуры. И среди этих изображений колоссально преобладают женские фигуры.
Так называемые «венеры» — небольшие женские статуэтки с преувеличенными формами — найдены по всей Евразии: от Пиренеев до Сибири. Их сотни. Созданные разными культурами, в разных материалах — кость, камень, глина, дерево, — они обнаруживают поразительное единство: подчёркнутые бёдра, живот, грудь. Лицо почти всегда не прорисовано или едва намечено. Руки и ноги условны или отсутствуют.
Мужских изображений той же эпохи — единицы.
Что это означает? Здесь начинаются споры, которые не утихают по сей день.
Богиня-мать или что-то совсем другое?
Маркиз де Вибре, обнаруживший первые такие статуэтки в 1864 году, назвал их «венерами» — по аналогии с богиней красоты и плодородия. Название прижилось и незаметно стало интерпретацией: если это «венера», значит это культовый объект, связанный с плодородием.
Но это лишь один из вариантов прочтения.
Другие исследователи предполагают, что статуэтки были своего рода «портретами» — изображениями конкретных женщин, возможно предков или духов-покровителей. Третьи считают, что это учебные пособия — наглядные изображения женского тела для молодых людей или для обучения акушерству. Четвёртые — что это просто декоративные объекты, не несущие сакральной нагрузки.
Ни одна из версий не имеет неопровержимых доказательств.
Более содержательный вопрос звучит иначе: если мужских изображений почти нет, а женских — сотни, что это говорит о том, как эти люди воспринимали мироустройство? Кого они считали воплощением чего-то важного, сакрального, достойного изображения?
Некоторые исследователи — в частности, Марья Гимбутас, которая посвятила этому вопросу несколько книг, — настаивали на том, что палеолитические общества Европы жили в условиях матриархата или, как минимум, матрилинейности, и почитали женское начало как главенствующую космическую силу. Её концепция «богини-матери» вызвала огромный интерес — и столь же огромную критику.
Mainstream-археология сегодня осторожна: признаёт факт преобладания женских изображений, но отказывается делать из него однозначные выводы о социальном устройстве.
Чаталхёюк: город, который перевернул привычную картину
Примерно в шестом тысячелетии до нашей эры, уже в эпоху неолита, в центре современной Турции существовало одно из первых крупных постоянных поселений в истории человечества — Чаталхёюк. Около восьми тысяч жителей, плотная застройка, дома без улиц (попасть в жилище можно было только через крышу), коллективные захоронения прямо под полом.
В 1961 году британский археолог Джеймс Меллаарт начал систематические раскопки и обнаружил нечто поразительное. Среди всего прочего — статуэтку, которая стала символом неолитической культуры: женщина на троне, фланкированная двумя леопардами, в момент родов. Голова ребёнка появляется между её ног.
Трон. Леопарды. Роды как акт власти, а не уязвимости.
Позднейший анализ костных останков Чаталхёюка показал нечто не менее интересное: мужчины и женщины питались одинаково, занимались примерно одной и той же физической работой, были похоронены с одинаковым набором предметов. Никакого очевидного имущественного или статусного неравенства по половому признаку исследователи не нашли.
Это не доказывает матриархата. Но это делает патриархат — в том виде, в котором он существовал в исторических обществах, — явлением, которое требует объяснения. Откуда он взялся, если его не было с самого начала?
Когда всё изменилось — и почему
Ответ, который предлагают исторические антропологи Б. Андерсон и Дж. Зинсер и который разделяют многие современные исследователи, связан с неолитической революцией — переходом от охоты и собирательства к оседлому земледелию.
Когда люди осели на земле, земля стала собственностью. Когда появилась собственность, возник вопрос о наследовании. Когда встал вопрос о наследовании, мужчинам стало принципиально важно знать, что дети, которых они оставят после себя, действительно их. Это потребовало контроля над женской сексуальностью и репродуктивностью — и именно здесь, по всей видимости, берёт начало та система ограничений, которую мы наблюдаем во всех исторических земледельческих цивилизациях.
Параллельно: рост населения, давление на ресурсы, войны за землю. В условиях регулярных вооружённых конфликтов физическая сила и военная организация приобретают первостепенное значение. Мужчины оказываются в центре этой системы по биологическим причинам. Постепенно «защитник» превращается в «главу», а затем в «собственника».
Логика понятная. Но — и это существенно — она не была неизбежной. Это был социальный выбор, обусловленный конкретными обстоятельствами, а не природой человека как такового.
Что остаётся за кадром: женские инструменты, которых нет в музеях
Есть деталь, которую редко упоминают, когда говорят о доисторической «цивилизации охотников».
Производство керамики — первое из ремёсел, связанных с оседлым образом жизни. По этнографическим данным из традиционных обществ, керамика почти повсеместно была женским занятием. Ткачество — тоже. Плетение корзин — тоже. Хранение зерна, приготовление пищи, поддержание домашнего очага — всё это требовало сложных технических знаний и навыков, передававшихся из поколения в поколение.
Ни один из этих навыков не оставил таких следов в археологическом слое, как кремнёвый наконечник копья. Глиняный горшок ломается. Ткань истлевает. Корзина не переживает тысячелетий.
Из этого молчания материальной культуры сделали вывод о молчании самих женщин. Но молчание вещей — это не молчание людей. Это просто наш провал: мы умеем читать то, что не разрушается временем, и делаем из этого слишком широкие выводы о том, что было важным, а что нет.
Женщина из Дольни Вестонице — снова
Вернёмся туда, откуда начали.
Женщина, погребённая двадцать пять тысяч лет назад в Моравии, с охрой, ножами, каменными орудиями и костями лисицы. Рядом — скульптурный портрет из мамонтовой кости.
Мы не знаем её имени. Мы не знаем языка, на котором она говорила. Мы не знаем, была ли она охотницей, жрицей, целительницей, старейшиной — или всем этим сразу. Мы знаем только то, что её соплеменники считали важным положить рядом с ней инструменты и изображение. Что они присыпали её тело красной охрой — цветом жизни и крови. Что они не просто закопали её, а проводили.
В этом прощании — уважение. В инвентаре — признание её значимости.
Больше мы ничего не можем утверждать с уверенностью. И это, пожалуй, честнее, чем любая из больших теорий — о матриархате, об охотниках-мужчинах, о природной иерархии полов.
Доисторическое прошлое задаёт вопросы, которые остаются без ответа. И в этом его главная ценность: оно не позволяет нам успокоиться на готовых схемах.
Вот вопрос, который кажется мне по-настоящему открытым: если бы неолитическая революция произошла в иных условиях — скажем, без острой конкуренции за землю и без регулярных войн, — могла ли история гендерных отношений пойти по принципиально иному пути? Или какие-то биологические основания делали патриархат в его исторических формах практически неизбежным при любом сценарии?