В конце января 1968 года, в праздник Тет — вьетнамского Нового года — силы Северного Вьетнама и Вьетконга одновременно атаковали более ста городов и военных баз Южного Вьетнама. Они захватили часть посольства США в Сайгоне и удерживали его несколько часов. В Хюэ бои шли почти месяц.
Американская армия подавила наступление. Потери Вьетконга были катастрофическими: по некоторым оценкам, убитыми и ранеными — более сорока тысяч человек. Части, участвовавшие в наступлении, так и не восстановились полностью.
С точки зрения сугубо войны Тет было провалом для Севера. Политически — полным провалом для Вашингтона.
Через несколько недель после начала наступления журналист Уолтер Кронкайт, которого американцы называли «самым доверяемым человеком в стране», вышел в прямой эфир и сообщил, что война зашла в тупик и выхода из него нет. Президент Линдон Джонсон, посмотрев эту передачу, сказал своим советникам: «Если я потерял Кронкайта, я потерял Средний Запад». Через несколько недель он объявил, что не будет баллотироваться на второй срок.
Это — самый точный символ войн второй половины XX века. Военные победы и политические поражения шли рука об руку настолько часто, что сама идея «победить в войне» требует переосмысления.
Война, которой не было — и которая определила всё
Самый странный факт о периоде 1950–1990 годов: крупнейшая военная конфронтация в истории не привела ни к единому прямому столкновению между её главными участниками.
США и СССР накопили ядерные арсеналы, способные уничтожить цивилизацию несколько раз. Обе державы содержали многомиллионные армии, строили авианосцы и подводные лодки, разрабатывали ракеты с разделяющимися боеголовками, тратили на военные расходы суммы, которые трудно вообразить. В октябре 1962 года, во время Карибского кризиса, мир оказался в нескольких часах от ядерного обмена — по свидетельствам участников событий, счёт шёл буквально на минуты в ходе переговоров у берегов Кубы.
И при этом — ни одного выстрела друг в друга.
Парадокс состоит в том, что именно эта несостоявшаяся война сформировала весь облик международных отношений на сорок лет. Каждый региональный конфликт — от Кореи до Анголы, от Афганистана до Никарагуа — рассматривался сквозь призму советско-американского противостояния. Каждая сторона снабжала своих союзников оружием, советниками, финансированием. Советские МиГи бились с американскими «Фантомами» в небе над Ближним Востоком, но пилоты были египетскими и израильскими.
Это называлось «войной через посредников» — и она была, пожалуй, самой изощрённой формой военного противостояния, которую изобрело человечество. Все преимущества реального боевого опыта, никакого риска апокалипсиса.
Корейский урок, который никто не захотел извлечь
Прежде чем перейти к Вьетнаму, стоит остановиться на Корее — войне, которую американская культурная память предпочитает называть «забытой».
Летом 1950 года войска Северной Кореи прошли через 38-ю параллель и в течение нескольких недель поставили южнокорейскую армию на грань уничтожения. Американские силы под командованием генерала Макартура высадились в Инчхоне — дерзкий десант в тылу северокорейских войск, — и ситуация переломилась. К октябрю 1950-го войска ООН подходили к китайской границе на реке Ялу.
Тогда в войну вступил Китай.
Около трёхсот тысяч китайских добровольцев перешли границу и отбросили американцев назад через всю страну. Это было одно из наиболее унизительных отступлений в истории американской армии. К 1951 году фронт стабилизировался примерно там, где начинался, — около 38-й параллели.
Следующие два года шла война на истощение в окопах, напоминавшая Западный фронт 1915–1917 годов. Перемирие 1953-го зафиксировало то, с чего всё начиналось.
Корея дала принципиально важный урок о пределах военной мощи: даже самая сильная армия не может диктовать политический результат, если противник готов платить неприемлемую цену. Китай потерял в Корее, по разным оценкам, от ста восьмидесяти до трёхсот тысяч человек убитыми. И не отступил.
Этот урок в Вашингтоне не усвоили.
Вьетнам: когда статистика победы означала поражение
К середине 1960-х американское военное командование выработало специфическую систему оценки успеха в войне, которую трудно представить в других обстоятельствах. Главным показателем стал «счёт тел» — kill count. Идея была проста: если убивать противников достаточно быстро, их в конце концов не останется.
Математика выглядела убедительно. Американские войска превосходили вьетнамцев в огневой мощи на порядок. Авиация наносила удары практически беспрепятственно. Артиллерия работала круглосуточно. Статистика убитых вьетконговцев день за днём выглядела внушительно.
И тем не менее войска Севера не заканчивались.
Причина была простой, но её принципиально не хотели признавать: Северный Вьетнам воевал за нечто, что он считал экзистенциально важным — воссоединение страны. Американцы воевали за абстрактную концепцию сдерживания коммунизма в регионе, где большинство американцев с трудом находило эту страну на карте. Асимметрия мотивации была принципиальной.
США сбросили на Вьетнам, Лаос и Камбоджу в сумме больше бомб, чем все стороны вместе взятые использовали во Второй мировой войне. Более семи миллионов тонн. Это не описка.
Военного результата, соответствующего этому масштабу, достигнуто не было.
Тет 1968 года был реальным поражением Вьетконга. Но телевизионные кадры боёв в Сайгоне убедили американское общество, что война проиграна, — и общество оказалось право, только по другой причине. Не потому что армия терпела поражения. Потому что никто внятно не мог объяснить, как выглядит победа и когда она наступит.
Советский Афганистан: та же ошибка, другие горы
Декабрь 1979 года. Советские войска вошли в Афганистан, чтобы поддержать коммунистическое правительство, которое само по себе было результатом переворота и пользовалось минимальной поддержкой населения.
Логика Москвы была понятна: союзник находился под угрозой, нельзя допустить падения просоветского режима у южных границ. Военно задача казалась несложной — у афганской оппозиции не было ни авиации, ни танков, ни сколько-нибудь регулярных частей.
Через девять лет, в феврале 1989 года, последний советский солдат пересёк Амударью в обратном направлении.
Потери за эти годы составили около пятнадцати тысяч погибших с советской стороны — цифра относительно небольшая для конфликта такой продолжительности. Реальная цена была другой: политическое истощение, экономическое перенапряжение, моральный кризис в обществе и армии. Афганистан стал одним из факторов, подтолкнувших советскую систему к коллапсу 1991 года.
Особую роль в этой войне сыграли американские переносные зенитные ракеты «Стингер», начавшие поступать к моджахедам с 1986 года. До этого советские вертолёты Ми-24 действовали практически безнаказанно и были главным тактическим преимуществом советских сил. «Стингеры» резко изменили соотношение потерь в воздухе.
Это был один из самых эффективных примеров войны через посредника: несколько сотен ракет, проданных через Пакистан, стоили Советскому Союзу несопоставимо дороже, чем любые прямые военные инвестиции.
Октябрь 1973: когда танки оказались уязвимее, чем думали
Война Судного дня — Йом Киппур — началась 6 октября 1973 года с египетского и сирийского наступления против Израиля. Советские офицеры участвовали в планировании операции. Атака была тщательно подготовлена и достигла полной тактической внезапности.
Первые дни стали шоком для израильской армии, привыкшей к стремительным победам 1967 года. Египетская пехота с советскими противотанковыми ракетами «Малютка» уничтожала израильские танки с дистанции в несколько километров — эффективно и систематически. Израильская авиация, попав в зону советских зенитных ракетных комплексов, понесла серьёзные потери.
За первые двое суток Израиль лишился около двухсот танков и сотни самолётов. Это были потери, которые в 1967 году казались невообразимыми.
Ситуацию спасло то, что египтяне, прорвав линию Бар-Лева на канале, остановились вместо того, чтобы развивать успех. Когда они наконец двинулись дальше, вышли из-под прикрытия зенитных ракет — и тут израильская бронетехника и авиация восстановили своё превосходство. Израиль не только остановил наступление, но и переправился через Суэцкий канал, окружив египетскую Третью армию.
Главный урок войны оказался неожиданным: управляемые противотанковые ракеты и зенитные комплексы изменили баланс между наступлением и обороной. Танк больше не был непобедим. Самолёт больше не господствовал безраздельно. Технологическое превосходство одного рода войск теперь нейтрализовалось относительно дешёвым вооружением другого.
Это наблюдение оставалось актуальным в каждом последующем конфликте.
Революция в военном деле: миф 1990-х, который не пережил реальности
После войны в Персидском заливе 1991 года — стремительного разгрома иракских войск в Кувейте за сто часов наземной операции — в американском военном истеблишменте возникла новая большая идея. Её называли «революцией в военном деле».
Суть была в том, что высокоточное оружие, спутниковая навигация, компьютерные системы управления и тотальное информационное превосходство создали принципиально новый тип войны. Умная бомба могла влететь в конкретное окно конкретного здания. Самолёт-невидимка мог действовать над позициями противника, не будучи обнаруженным. Единая информационная сеть позволяла командирам на всех уровнях видеть поле боя в реальном времени.
Отсюда следовал, казалось бы, логичный вывод: массовые армии уходят в прошлое. Небольшие высококвалифицированные силы с технологическим превосходством смогут побеждать любого противника с минимальными потерями.
Эта теория разрушилась о первое же серьёзное испытание.
Война в Боснии 1992–1995 годов показала, что авиационные удары сами по себе не останавливают этнические конфликты. Натовские бомбардировки Сербии в 1999-м во время косовского кризиса технически были точными — но решение Белграда отступить определялось прежде всего тем, что Россия на этот раз отказала в поддержке, и опасениями наземной операции. Не высокоточными ракетами.
В Афганистане после 2001 года американская армия в течение нескольких недель свергла режим талибов с помощью авиации и небольших сил спецназа. Через двадцать лет талибы вернулись к власти.
Между «уничтожить режим» и «создать устойчивое государство» оказалась бездна, которую никакая технология не могла преодолеть.
Почему самые богатые армии мира проигрывали партизанам
Здесь стоит сформулировать закономерность, которая прослеживается от Вьетнама через Афганистан к Ираку: регулярные армии с подавляющим технологическим превосходством регулярно оказывались в стратегическом тупике против противников, у которых этого превосходства не было и в помине.
Дело не в том, что партизаны «лучше воевали». В прямых столкновениях они, как правило, несли значительно большие потери. Суть в асимметрии целей и издержек.
Для США присутствие в Афганистане было политическим выбором, который мог быть отменён внутриполитическим решением. Для афганских полевых командиров — и талибов, и их противников — это была единственная жизнь, которую они знали. Первые воевали, пока не надоедало. Вторые воевали всегда.
Классическая теория контрповстанческой войны требует не только военных операций, но и политической работы: легитимного правительства, функционирующего права, хоть какого-то экономического развития. Без этого военные успехи не конвертируются в устойчивый контроль над территорией.
Проблема в том, что построить легитимное государство там, где его никогда не было, — это задача не для армии. Это задача для поколений. И её нельзя решить ни авиационными ударами, ни бронеколоннами.
Именно этот разрыв между тем, что умеют делать армии, и тем, что реально требует ситуация, объясняет большинство военных тупиков второй половины XX и начала XXI века.
Холодная война закончилась без единого выстрела — и это важнее всего остального
1989 год. Берлинская стена пала. 1991-й. Советский Союз прекратил существование.
Крупнейшая военная конфронтация в истории завершилась без ядерного обмена, без прямого столкновения армий, без единого выстрела между главными участниками.
Причины коллапса советской системы были прежде всего внутренними: экономическая неэффективность, национальные противоречия, исчерпание легитимности в глазах собственного населения и политика Горбачёва, который, судя по всему, не вполне понимал, что запускает необратимые процессы.
Западные армии, НАТО, американские войска в Западной Германии не сделали ни единого выстрела. Они просто стояли. И этого оказалось достаточно.
Здесь есть глубокий парадокс. Сорок лет колоссальных военных расходов, ядерного противостояния, постоянной готовности к войне — и в итоге победа досталась не тому, кто лучше воевал. А тому, чья экономическая модель оказалась жизнеспособнее.
Это, пожалуй, самый масштабный пример того, что войны решаются не на поле боя. Они решаются в конструкции политических институтов, в производительности экономики, в долгосрочной устойчивости государства. Армии — это последний аргумент. Но первыми всегда идут другие.
Что осталось после конца истории
В 1992 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал книгу «Конец истории», в которой утверждал, что либеральная демократия победила окончательно, и принципиальная историческая борьба закончена.
Реальность оказалась другой уже через несколько лет. Геноцид в Руанде в 1994-м унёс жизни, по разным оценкам, от 500 000 до 800 000 человек за три месяца. Войны на территории бывшей Югославии. Гражданские конфликты в Конго, Судане, Сомали. Атаки на Нью-Йорк и Вашингтон в 2001 году, открывшие новую главу войн без чётко определённого противника.
Война не исчезла. Она изменила форму.
Если в XIX веке главной формой войны было столкновение регулярных армий государств за территорию, а в XX — тотальная мобилизация промышленного потенциала, то в конце XX — начале XXI века война стала прежде всего политической и психологической. Не уничтожение армии противника, а разрушение его политической воли. Не завоевание территории, а контроль над нарративом.
Это изменение хорошо понимали те, кто воевал против западных армий. Плохо понимали сами западные армии.
Военная мощь остаётся реальной и важной. Но разрыв между тем, что она может сделать — сокрушить регулярные войска, взять города, уничтожить инфраструктуру, — и тем, что нужно для устойчивого результата — политическая легитимность, работающие институты, принятие населением, — этот разрыв никуда не делся. И никакие технологические усовершенствования его не устраняют.
Вот вопрос, который, кажется, не имеет очевидного ответа: если бы США в 1973 году продолжили поддерживать Южный Вьетнам в том же объёме, что в 1972-м — смог бы режим устоять? Или политическая нежизнеспособность южновьетнамского государства делала конечный результат неизбежным вне зависимости от военной поддержки извне?