Кухня. Три часа ночи. Бутылочка в подогревателе, младенец на руках.
— Уйми ребёнка, — сказала золовка из дверного проёма. — Мне завтра на собеседование.
Таисия качала Мишку и молчала. Два месяца молчала. Пока молоко не ушло. Пока кроватку не вынесли на балкон. Пока в детской не встал чужой шкаф.
— Я тоже человек, — добавила Алла и отпила кефир из чужого пакета.
Таисия перестала качать. Поставила бутылочку на стол.
Коляска занимала коридор — между вешалкой и входной дверью, впритык, так что бок цеплял куртки при каждом покачивании. Мишка спал, подтянув к себе край пелёнки, и дышал тихо, с присвистом, как спят только те, кто ещё не знает, что спать положено в комнате, а не в прихожей.
Таисия прислонилась к стене и закрыла глаза. Из комнаты — той, где стояла кроватка, пока её не разобрали и не вынесли на балкон, — доносился телевизор. Какое-то ток-шоу, с криками и аплодисментами, и Алла прибавила звук, потому что за стеной плакал ребёнок, а ей было плохо слышно.
Двустворчатый шкаф — тёмный, с облупившейся ручкой — занимал полкомнаты. Аллин шкаф. Его привезли грузчики три дня назад, в субботу, и Таисия держала Мишку на руках на кухне и смотрела, как двое мужчин заносят створки по частям, а Алла командовала: левее, ещё левее, к стене, нет, к другой стене.
Иван тогда сказал: это временно.
Таисия покатила коляску чуть вперёд, чтобы Мишкино лицо оказалось дальше от сквозняка из-под двери. Колёса скрипнули по ламинату, и она замерла, прислушиваясь. Мишка не проснулся. За стеной Алла переключила канал.
***
Ещё месяц назад всё выглядело иначе. Алла приехала с одной сумкой, в день выписки, и сказала: побуду неделю, помогу, ты же первый раз, тебе тяжело будет одной.
Таисия тогда обрадовалась. Тяжело — это было мягко сказано. Мишка орал каждые сорок минут, кормление превращалось в пытку, и Иван выходил на работу в шесть утра, а возвращался к девяти вечера, потому что ипотека сама себя не платила.
— Я готовлю, — сказала Алла в первый вечер, забирая из рук Таисии кастрюлю. — Ты — кормишь. Договорились?
Договорились. Три дня Алла варила суп и даже мыла за собой тарелку. На четвёртый включила телевизор и больше не выключала.
Помощь кончилась, а Алла — нет. Неделя стала двумя. Две — месяцем. Таисия смотрела, как золовка обживается: тапочки в ванной, крем на полке, зарядка в розетке у дивана. Когда появился шкаф — Таисия уже не удивилась. Кроватку разобрали, потому что шкаф не помещался рядом. Мишка переехал в коляску, в коридор, а Таисия переехала в состояние, у которого не было названия, — когда ты хозяйка квартиры, за которую платишь ипотеку, но не можешь войти в комнату без стука.
— Она ищет работу, — повторял Иван каждый вечер, стягивая ботинки в прихожей. — Как найдёт — съедет.
— Ваня, у неё ремонт закончился месяц назад.
Иван ставил ботинки ровно, один к одному, и не отвечал. Ключи от машины он перекладывал из правой руки в левую и обратно, пока не находил им место на тумбочке.
— Ну потерпи ещё немного, — говорил он, и каждый раз это «немного» растягивалось до следующего вечера, до тех же ботинок в прихожей, до той же фразы.
Таисия положила соску от бутылочки на край раковины и посмотрела на неё. Месяц назад соска не была нужна — было молоко. Сейчас молоко приходило через раз и уходило, не дождавшись кормления. Педиатр сказала: стресс, бывает, но если не наладится — переходите на смесь. Таисия перешла. Не наладилось.
***
Утром Алла вышла из «своей» комнаты в половине одиннадцатого, в мягком костюме с начёсом, и прошла мимо Таисии, которая стояла у плиты с Мишкой на левой руке, а правой мешала кашу.
— Суп доешь? — спросила Таисия. — Я на завтра варила.
Алла открыла холодильник, достала кастрюлю, поставила на стол и села. Взяла чистую тарелку из сушилки. Набрала полную.
— Я думала на завтра оставить, — сказала Таисия тише.
— А что, нельзя? — Алла подняла ложку и подула. — Я не завтракала.
Мишка дёрнулся на руке, и Таисия переложила его повыше, к плечу. Каша на плите начала пригорать, и она одной рукой сняла с конфорки.
— Ты же всё равно по-другому сваришь, — сказала Алла, не поворачиваясь. — У тебя вкуснее получается. Серьёзно. Я так не умею.
За окном мартовское солнце било в стекло, и тень от оконной рамы ложилась на стол ровным крестом — прямо по тарелке Аллы, разделяя суп на четыре части.
Вечером Таисия позвонила Ивану. Сказала: она опять доела. На завтра — ничего.
— Ну она поела, — ответил Иван. — Что такого? Свари ещё.
Таисия убрала телефон. Мишка лежал в коляске в коридоре и смотрел на потолок, и она подумала, что он привыкает: к этой коляске, к этому коридору, к тому, что мать всегда молчит, а из-за стены всегда орёт телевизор.
***
В поликлинику она поехала одна. Алла не предложила помочь — у неё было собеседование, третье за месяц. Первые два закончились после фразы «мы вам перезвоним». Таисия затащила коляску на второй этаж, потому что лифт не работал, и встала в очередь к педиатру за женщиной с двойняшками и дедом, который привёл внука с забинтованным пальцем.
Медсестра открыла дверь и сказала:
— Следующий.
Таисия шагнула вперёд. Женщина с двойняшками двинулась следом.
— Я раньше, — сказала Таисия, и голос сорвался на последнем слоге, потому что она не спала вторые сутки, и Мишка начал хныкать, и она не помнила, взяла ли бутылочку, или оставила в прихожей, у вешалки, рядом с Аллиными тапочками, которые стояли там, где должна была стоять обувница.
— Не кричите, — сказала медсестра.
— Я не кричу! — крикнула Таисия и тут же замолчала, потому что Мишка заплакал в полный голос, а дед с внуком отодвинулся, и женщина с двойняшками посмотрела на неё так, как смотрят на тех, кого жалеют, но от кого отходят.
Таисия вышла в коридор. Села на кушетку у стены, где плакат про вакцинацию, и уткнулась лбом в бутылочку, которую всё-таки взяла — оказывается, сунула в карман куртки, сама не заметив. Мишка орал. Она сунула соску ему в рот, и он замолчал, присосавшись к смеси, которая стала его едой вместо материнского молока, и Таисия сидела на этой кушетке и не могла сдвинуться.
— У вас всё хорошо? — спросила женщина, которая вышла из соседнего кабинета. Молодая, с ребёнком примерно Мишкиного возраста, в слинге.
— Да, — сказала Таисия. — Всё нормально.
Женщина не ушла. Она села рядом и молчала, пока Мишка ел, и Таисия вдруг сказала — не ей, а в стену, в плакат:
— У меня золовка живёт. Уже два месяца. Ребёнок спит в коридоре, потому что в комнате её шкаф.
Это была первая фраза, которую она сказала вслух. Не мужу, не матери — чужой женщине в детской поликлинике, которая не просила и не спрашивала.
— Мой муж говорит «потерпи», — продолжила Таисия, и голос был ровный, сухой, без слёз. — А мать говорит «терпи, ты же умная девочка». И я терплю. Потому что иначе семья развалится, а ипотека на двоих.
Женщина слушала. Мишка ел. Из кабинета вышла медсестра и позвала следующего.
***
В парке было сыро. Мартовский снег лежал серыми кучами вдоль дорожки, и коляска подпрыгивала на ледяных буграх. Таисия набрала мать.
— Мам, мне тяжело.
— Тасечка, она ведь сестра мужа. Вы одна семья. Потерпи.
— Мам, Мишка спит в коридоре.
— Ну что ты, в коридоре... Ребёнку всё равно где спать, он маленький. Главное — тёплое и чистое. А ты потерпи. Ты же умная девочка.
Таисия сбросила звонок и покатила коляску дальше — не к дому. Мимо детской площадки с турниками, мимо ларька с шаурмой — не останавливаясь, не к дому. Гудки в телефоне ещё стояли в ухе — мать повесила трубку или Таисия нажала первой, она не помнила. Но «умная девочка» — помнила. Мать говорила это с тех пор, как Таисия пошла в школу. Умная девочка терпит, умная девочка не жалуется, умная девочка решает проблемы сама, а если не может решить — терпит дальше.
Она шла по парку, толкая коляску, и думала: ладно. Ладно. Ещё немного. Может, и правда скоро найдёт работу. Может, и правда скоро съедет. Может, нужно быть терпеливее.
На площадке ребёнок упал с горки и заревел, и его мать подбежала мгновенно — подхватила, прижала, зашептала. Таисия отвернулась и пошла домой.
***
Следующие дни шли одинаково: Мишка, бутылочка, коляска в коридоре, телевизор за стеной, Алла в «своей» комнате, Иван вечером — «ну потерпи». Таисия терпела — как привыкла, как учили, как умела.
А потом она пришла из магазина, затащила коляску на пятый этаж — лифт опять не работал — и увидела на лестничной площадке курьера. Парень стоял с коробкой в руках и смотрел на номер квартиры.
— Вам сюда? — спросила Таисия.
— Алла Сергеевна? Полка настенная, IKEA.
Таисия открыла дверь. Курьер занёс коробку и поставил в прихожей, рядом с коляской, где спал Мишка. Алла вышла из комнаты, расписалась на планшете и сказала:
— Наконец-то. Две недели везли.
Таисия поставила пакеты с продуктами на пол.
— Алла, это полка в детскую?
— Ну мне же надо куда-то книги класть.
— Алла, это комната Мишки.
Алла посмотрела на неё, как на капризного ребёнка.
— Тася, Ваня сказал, что не против. Правда, Вань?
Иван стоял в дверях спальни — оказалось, пришёл с работы раньше. Ключи от машины в правой руке, переложил в левую. Потом обратно.
— Ну это временно, — сказал он.
Мишка проснулся от голосов и заплакал. Таисия подошла к коляске и наклонилась над ним. Коробка с полкой стояла так близко, что задевала капюшон коляски.
— Ваня, ты серьёзно?
— Тась, ну не начинай.
Алла забрала коробку и понесла в комнату. Через закрытую дверь было слышно, как она вскрывает упаковку, и картон хрустел, и что-то стукнуло об пол, и Алла сказала сама себе: «Так, тут нужен шуруповёрт».
Таисия взяла Мишку на руки. Вышла на кухню. Мишка кричал, и она качала его, стоя у окна, и смотрела на двор, где во дворе подсыхали лужи и женщина внизу выгуливала таксу, и всё было обычным, будничным, нормальным — а в голове тикало, как часы на стене: Ваня сказал. Ваня сказал, что не против. Ваня не спросил.
— Ты знал? — спросила Таисия, когда Иван зашёл на кухню.
— О чём?
— О полке. Она спрашивала?
— Она... упоминала. Тась, это просто полка.
Таисия качала Мишку и молчала. Это была не просто полка. Это был гвоздь в стену чужой квартиры, которую Алла уже считала своей. Но Таисия промолчала, потому что умная девочка, потому что семья, потому что ещё немного.
***
Ночью, когда Мишка кричал, Таисия бродила по квартире. Из спальни в кухню, из кухни в коридор, из коридора — мимо закрытой двери «Аллиной» комнаты. Мишка орал, надрывался, и Таисия качала его, бормотала ему в макушку «тише, маленький, тише», и грела бутылочку одной рукой, и вода в подогревателе булькала, и часы на стене показывали без четверти три, и в раковине стояли тарелки — Аллины, с ужина, который Таисия приготовила из продуктов, которые купила на деньги, которые заканчивались через неделю, потому что декретные — это не зарплата, а ипотека — это ипотека.
Бутылочка нагрелась. Таисия проверила температуру на запястье и сунула соску Мишке. Он захватил и начал есть, рывками, с причмокиванием, и Таисия вспомнила, как две недели назад он так же жадно брал грудь, и молоко было, и всё было по-другому, и не нужна была никакая бутылочка — нужны были тишина и покой, а вместо них был телевизор за стеной и шкаф в детской.
Дверь «Аллиной» комнаты открылась. Алла вышла — в том же мягком костюме, щурясь от света вытяжки, которую Таисия включила вместо верхнего, чтобы не будить.
— Таисия, уйми ребёнка. — Алла остановилась в дверном проёме. — Я не могу спать. Мне завтра на собеседование.
Мишка ел. Часы тикали. В раковине капала вода из крана, который Иван обещал починить с января.
— Он ест. — Таисия не повернулась.
— Ну уйди с ним в ванную, там не слышно. Или выйди погуляй. — Алла открыла холодильник и достала кефир. — Я серьёзно. Я тоже человек, мне тоже нужен отдых.
Пакет кефира — Таисия покупала его себе, на утро, единственная еда, которую успевала проглотить между кормлениями. Алла отпила прямо из пакета и поставила обратно.
— Алла, — сказала Таисия, и голос был тихий, ровный, без крика. — Это мой ребёнок. Мой дом. Моя кухня. И он будет есть здесь, когда захочет, и плакать здесь, когда захочет, а я буду стоять здесь, потому что мне больше негде.
Алла закрыла холодильник.
— Тася, не начинай опять.
— Я не начинаю. — Таисия перестала качать Мишку. Он продолжал есть, присосавшись к бутылочке, и она стояла у плиты и не отводила взгляд. — Я заканчиваю.
— Что ты заканчиваешь?
— Всё. Тебе нужно уехать. Завтра.
Алла поставила пакет на стол, хотя секунду назад убрала в холодильник, и Таисия отметила это — автоматически, как отмечала всё: что пакет открыт, что осталось на треть, что завтра она будет пить чай без ничего.
— Куда мне идти? — сказала Алла. — У меня ремонт.
— Ремонт закончился в феврале. Ты мне сама говорила, что рабочие ушли восьмого. Сейчас конец марта.
Алла села на табурет. Пульт от телевизора лежал на столе — она принесла его из комнаты, и Таисия уже не помнила, когда этот пульт стал кочевать по квартире вместе с Аллой, будто поводок.
— Я поговорю с Ваней, — сказала Алла.
— Говори, — ответила Таисия. — Но завтра ты забираешь шкаф.
Мишка доел и выпустил соску. Бутылочка была пустая, и Таисия поставила её в раковину, рядом с Аллиными тарелками. Потом достала из кармана халата телефон, нашла контакт Ивана и набрала.
Иван ответил на третьем гудке — сонный, из спальни через стену, и его голос по телефону звучал ближе, чем он сам.
— Тась, три часа ночи...
— Ваня, выйди на кухню.
Он вышел через минуту. Стоял в дверях в трусах и футболке, щурился, ключи забыл — и руки не знали, куда деться.
— Тась, что случилось?
— Алла уезжает завтра.
Иван посмотрел на сестру. Алла сидела на табурете, прямая, с пакетом кефира на столе.
— Тась, давай утром...
— Нет. — Таисия стояла с Мишкой у плиты, и Мишка уже засыпал, и она говорила тихо, но каждое слово отдельно. — Мишка спит в коридоре. В коридоре, Ваня. Потому что в его комнате стоит её шкаф. Я перешла на смесь, потому что молоко ушло от стресса. Она ест мою еду, пьёт мой кефир, заказывает мебель в мою квартиру, а ты говоришь «потерпи». Я терпела. Всё. Или она уезжает завтра, или я забираю Мишку и еду к маме.
В подъезде кто-то хлопнул дверью — поздний жилец или ранний, и звук прокатился по лестничной клетке и затих.
Иван переступил с ноги на ногу.
— Алла, — сказал он, и голос был тот, которым он всю жизнь уступал сестре, только на этот раз фраза пошла в другую сторону. — Тебе правда нужно... вернуться к себе.
Алла встала. Табурет отъехал по плитке.
— Ваня, ты серьёзно?
— Да.
Алла посмотрела на Таисию. На Ивана. Подняла пульт со стола, хотя телевизор был в другой комнате и был выключен, и ушла, и дверь «её» комнаты закрылась.
Таисия стояла у плиты. Мишка спал на руках. Часы показывали десять минут четвёртого. Бутылочка стояла в раковине — пустая, чистая, сухая.
Завтра из этой комнаты вынесут шкаф. Кроватку достанут с балкона и соберут, и Мишка будет спать в своей комнате, а не в коридоре. Но грудное молоко не вернётся. И первые два месяца его жизни — когда должно было быть тихо, тепло, вдвоём — не вернутся тоже.
Таисия прижала сына к плечу и пошла в спальню. Иван стоял в дверях кухни и не двигался.
— Иди спать, — сказала она, проходя мимо. — Завтра будешь таскать шкаф.
Она не обернулась.