Ирина приехала в центр в понедельник, как обычно. Второй подъезд, третий этаж, кабинет 312. Сергея она везла на коляске сорок минут — пять остановок на автобусе, потом пешком через двор. Двери были заперты. На них висело объявление, распечатанное на принтере, с печатью учреждения: «Плановый ремонт. Приём приостановлен. Дата возобновления работы уточняется».
Ирина постояла перед дверью. Сергей смотрел в сторону, туда, где у окна на лестничной клетке росло что-то похожее на фикус. Ему было двадцать два года, и он любил смотреть на растения. Это она знала точно.
— Не работают, — сказала она ему. — Поехали домой.
Он не ответил. Он никогда не отвечал. Но она всё равно говорила с ним вслух, потому что врач однажды сказал, что так нужно.
Дома она позвонила на горячую линию. Телефон работал, автоответчик работал, живой голос появился через двадцать минут ожидания. Женщина на другом конце объяснила, что ремонт плановый, сроки уточняются, и что в случае необходимости можно обратиться в центр в Новотроицком районе. Ирина спросила, сколько это от неё. Женщина помолчала, потом сказала: «Ну, это за Кольцевой». За Кольцевой — это сто сорок километров.
— Понятно, — сказала Ирина и положила трубку.
Сергею нужна была реабилитация четыре раза в неделю. Не три и не два — четыре, это стояло в заключении комиссии 2019 года, 2021 года и 2023 года. Без регулярных занятий мышцы сводит. Без регулярных занятий он теряет то немногое, что с таким трудом получал обратно за эти годы. За двенадцать лет она видела, что происходит, когда что-то прерывалось: болезнь, карантин, больница. Потом три месяца возвращать то, что было до перерыва.
Три месяца ремонта — это значит три месяца потерь, а потом полгода на возврат. Вместе это девять.
В первый месяц Ирина делала то, что умела: звонила. Она позвонила в городской департамент социальной защиты. Ей сказали, что они не курируют это учреждение, оно федеральное. Она позвонила в федеральное министерство. Там ответили, что её звонок зафиксирован. Она написала заявление через Госуслуги. Статус заявления несколько дней был «на рассмотрении», потом стал «рассмотрено», потом пришёл ответ на двух страницах: ремонт проводится в плановом порядке, срок завершения уточняется, учреждение функционирует в штатном режиме.
«Функционирует в штатном режиме» — с закрытыми дверями и объявлением на принтере.
Она распечатала ответ и положила в папку. В папке уже было двадцать три документа.
Соседка Тамара Алексеевна, женщина шестидесяти восьми лет, бывший бухгалтер, иногда заходила к Ирине пить чай. В конце октября она зашла и спросила, как дела с центром.
— Никак, — ответила Ирина.
— Может, написать куда-нибудь ещё? В газету там, или в интернет?
— Я уже написала. В три газеты. Ни одна не ответила.
Тамара Алексеевна помолчала, помешивая чай.
— Может, это и к лучшему, что закрыли? Серёженька-то у тебя... может, ему и не так нужно уже?
Ирина поставила кружку на стол. Аккуратно, без звука.
— Нужно, — сказала она. — Очень нужно.
Тамара Алексеевна кивнула и сменила тему. Потом ушла. Больше Ирина её на чай не звала.
Прошло три месяца. Потом четыре. Двери центра оставались закрытыми, только объявление сменили — теперь там стояла дата: «Возобновление работы — I квартал следующего года». До следующего года было ещё два месяца. Ирина стояла перед объявлением и считала: если I квартал — это март, то с момента закрытия пройдёт восемь месяцев. Восемь.
В ноябре Сергей начал меньше держать ложку. Это было видно за завтраком: раньше справлялся сам, теперь — с трудом, рука уходила в сторону. Ирина смотрела на это каждое утро и ничего не говорила. Она кормила его сама, как шесть лет назад, и убирала тарелку, и мыла её под краном, и вытирала руки о полотенце, которое висело на крючке у мойки.
На крючке висело четыре полотенца. Четыре — это было ещё от мужа. Он ушёл, когда Сергею было три года. Просто сказал, что не может, и ушёл. Ирина не держала на него зла. Не может — значит, не может. Она могла.
В декабре она нашла в интернете объявление: логопед-дефектолог, надомная работа, выезд к клиенту. Она позвонила. Женщина — звали её Наталья Ивановна, пятьдесят один год, двадцать семь лет стажа — приехала, посмотрела на Сергея, посидела с ним сорок минут, потом вышла к Ирине.
— Я не реабилитолог. Я по речи.
— Я знаю. Но вы понимаете таких детей. Взрослых. Он взрослый, я понимаю.
Наталья Ивановна посмотрела в сторону комнаты, откуда доносился слабый звук телевизора.
— Я могу приходить два раза в неделю. Это не замена центру. Вы понимаете?
— Понимаю.
— Полторы тысячи за сеанс.
Ирина работала кассиром в продуктовом. Двадцать восемь тысяч в месяц. Пенсия по инвалидности на Сергея — четырнадцать. Итого сорок две. Коммунальные, еда, лекарства, памперсы — это тридцать шесть. Оставалось шесть.
Полторы тысячи дважды в неделю — это двенадцать в месяц.
Она посчитала это молча, стоя у окна.
— Хорошо, — сказала Ирина. — Договорились.
Она не знала, как будет. Но сказала «договорились» — и это слово закрыло вопрос.
Потом был январь, и февраль, и конец февраля. Наталья Ивановна приходила по вторникам и пятницам. Она никогда не опаздывала. Иногда задерживалась на десять минут сверх оплаченного времени — молча, просто потому что занятие ещё шло. Ирина это видела и не говорила об этом, только всегда оставляла на столе чай.
В марте в дверь позвонил незнакомый мужчина с планшетом. Сотрудник центра, представился Антон Геннадьевич, специалист по работе с клиентами. Центр возобновлял работу, он обходил подопечных, сообщал о расписании.
— Ремонт закончился? — спросила Ирина.
— Да, в основном. Некоторые кабинеты ещё..., но ключевые — открыты.
— Восемь месяцев, — сказала она.
Антон Геннадьевич что-то отметил на планшете. У него было молодое лицо и очки в тонкой оправе.
— Да, к сожалению, ремонт затянулся. Но мы рады сообщить, что с первого апреля... — он назвал дату, назвал время, спросил, удобно ли Ирине записать Сергея на прежний слот.
— Удобно, — сказала Ирина.
— Вы сохранили направление двадцать третьего года? Нам может понадобиться переоформление...
— У меня всё есть, — сказала Ирина. — Все документы.
Антон Геннадьевич кивнул и ушёл. Она закрыла дверь и вернулась в комнату. Сергей сидел у окна. За окном был март — серый, мокрый, с остатками снега на газоне.
Она достала папку. В ней теперь было тридцать один документ — она пересчитала однажды, просто так. Сверху лежал ответ из министерства: «функционирует в штатном режиме». Она взяла его, поднесла к столу, положила лицом вниз. Больше она к нему не возвращалась.
В пятницу пришла Наталья Ивановна, как обычно. Они занимались. Сергей сегодня поднял руку — сам, без подсказки — и указал на окно. Там за стеклом сидела птица, серая, с рыжим хвостом.
— Птица, — сказала Наталья Ивановна. — Это птица, Серёжа. Хорошо.
Ирина стояла в дверях кухни и видела это. Она не вошла. Она только обернулась, поставила чайник и стала смотреть, как нагревается вода.
Птица за окном не улетала ещё долго.