В половине третьего женщина сказала, что у неё болит везде.
Марина Сергеевна не подняла глаза от монитора. Она уже вбивала жалобы — «боль в суставах», «головная боль», «усталость», — и курсор мигал в поле «локализация».
— Везде — это где конкретно?
— Ну, везде. Вот здесь. — Женщина прижала ладонь к груди, потом перенесла на живот. — И вот здесь тоже.
Марине Сергеевне было сорок четыре года, и она работала участковым терапевтом в поликлинике номер семь уже восемнадцать лет. На её участке числились две тысячи четыреста человек. По нормативу должно быть тысяча семьсот. Разницу в семьсот человек ей никто не компенсировал — ни деньгами, ни временем.
Двенадцать минут на приём.
Она знала это не потому, что смотрела на часы. Она знала это телом — так же, как знают, что кончается воздух.
— Давление измеряли сегодня?
— Нет. Я вообще-то к вам по другому поводу.
— По какому?
— Ну вот, — женщина раскрыла сумку и начала доставать бумаги. — Мне сказали, надо продлить вот это направление. И вот это. И справку для бассейна. И ещё невролог написал, что вам надо знать.
Марина Сергеевна посмотрела на стопку. Четыре бумаги. Она взяла верхнюю.
За дверью кто-то кашлянул.
Не просто кашлянул — специально, громко, чтобы было слышно. Напоминание. Там сидел следующий, и следующий за следующим, и ещё четырнадцать человек до конца смены, которая заканчивалась в три, но заканчивалась в три только на бумаге.
— Скажите, — женщина наклонилась вперёд, — а вы вообще слушаете меня? Я вам говорю — болит везде. У меня уже три недели.
— Я слушаю.
— Не похоже.
Марина Сергеевна опустила бумагу.
Женщина была лет пятидесяти пяти. Серые волосы, аккуратно убранные. Пальто хорошее, но старое — то, которое берегут. На среднем пальце правой руки след от кольца, которого нет.
— Как вас зовут?
— Зоя Павловна.
— Зоя Павловна, расскажите мне подробнее. Три недели — это когда началось? Что делали в тот день?
Женщина посмотрела на неё — недоверчиво, как смотрят на человека, который только что сказал что-то неожиданно доброе, и ещё непонятно, зачем.
— Я дочку хоронила, — сказала она. — Тридцать восемь лет. Инфаркт.
Марина Сергеевна не сказала ничего. Она сделала то, что умела делать в такие моменты, — просто осталась смотреть на женщину, не торопя.
За дверью снова кашлянули. Потом ещё раз.
— Значит, три недели, — сказала Марина Сергеевна. Она взяла бланк и начала писать. — Боль в суставах, давление не мерили, со сном как?
— Не сплю почти.
— Аппетит?
— Нет аппетита.
— Хорошо. — Она дописала, поставила печать. — Я вам сейчас выпишу направление к кардиологу и к психотерапевту. Не удивляйтесь — это не значит, что вы сумасшедшая. Это значит, что вам нужна помощь. Горе — это физически. Оно болит в теле.
Зоя Павловна взяла бланки и долго смотрела на них.
— Мне сказали, что у вас нет времени, — сказала она наконец.
— У меня двенадцать минут, — ответила Марина Сергеевна. — Мы уже потратили девять.
Она сказала это без злости. Просто сказала.
Женщина кивнула, убрала бумаги в сумку и встала. У двери обернулась.
— Спасибо вам.
Марина Сергеевна уже открывала следующую карту.
Следующим был Потапов Геннадий Иванович, шестьдесят два года, гипертония, диабет второго типа, на учёте восемь лет. Пришёл за рецептами — ему каждый месяц надо было приходить за рецептами, потому что электронные рецепты на льготные препараты в их системе делались вручную, и это занимало семь минут, и за эти семь минут Потапов всегда успевал рассказать ей про внука, который поступил в институт, и про соседа, который завёл собаку и выгуливает её в неположенном месте.
Потапов вошёл и сразу увидел, что она не так сидит.
— Марина Сергеевна, вы не заболели?
— Нет, Геннадий Иванович. Давайте карту.
— А то вид у вас...
— Карту, пожалуйста.
Он замолчал и протянул карту.
Она выписала рецепты. Потапов молчал — впервые за восемь лет молчал, — и это было хуже, чем если бы он говорил про внука. Молчание означало, что он всё видит. Что он сидит и видит, как она вбивает его диагнозы в систему, которая висела сегодня дважды и потеряла одну запись, и видит, как она перепечатывает снова, и видит, как у неё дрожит рука.
— Спасибо, — сказал он в конце. И добавил: — Вы держитесь.
Это было в половине первого.
В час сорок пять в кабинет вошла заведующая — Лариса Ивановна, пятьдесят восемь лет, крашеные волосы, цепочка с ключами на шее, двадцать три года на должности.
— Марина, у тебя тут жалоба.
Марина Сергеевна не отвлеклась от монитора.
— Какая жалоба.
— От Петровой Валентины Ильиничны. Она говорит, ты ей отказала в госпитализации без объяснений.
— Я ей объяснила. Она не подходит по критериям.
— Она написала в страховую.
— Хорошо.
— Не хорошо, Марина. — Лариса Ивановна вошла и закрыла дверь. — Ты понимаешь, что это проверка? Что к нам придут?
— Я понимаю.
— И что ты скажешь?
— Что направила её к хирургу в плановом порядке, потому что показаний для экстренной госпитализации не было. Это правда.
Лариса Ивановна помолчала.
— Ты устала, — сказала она наконец. — Это слышно.
Марина Сергеевна посмотрела на неё.
За пятнадцать лет совместной работы Лариса Ивановна ни разу не сказала ей «у тебя слишком много пациентов». Ни разу не написала наверх. Ни разу не поставила вопрос о нормативах. Она умела говорить «ты устала» — именно это, не больше. Слово вместо действия. Признание вместо помощи.
— Лариса Ивановна, — сказала Марина Сергеевна, — у меня сегодня было двадцать три человека. Плюс пять звонков. Плюс два вызова на дом, которые я не успела, потому что система висела. Петрова пришла в половине третьего без записи и потребовала госпитализацию по поводу варикоза, которому восемь лет.
— Я знаю.
— Тогда зачем ты пришла?
Лариса Ивановна вздохнула — так, как вздыхает человек, который знает правильный ответ, но не собирается его говорить.
— Просто веди себя аккуратнее с документами, — сказала она. — Чтобы всё было оформлено.
И вышла.
Марина Сергеевна сидела ещё секунду, потом открыла следующую карту.
В три часа дня она дописала последний протокол.
Коридор уже был пустой. Санитарка гнала швабру по линолеуму, не глядя на двери кабинетов. Из ординаторской доносился чей-то смех — там пили чай, и кто-то рассказывал что-то смешное.
Марина Сергеевна надела пальто.
Она думала о Зое Павловне — о том, пойдёт ли та к психотерапевту, или положит направление в сумку и будет носить, как носят вещи, к которым не знают, как подступиться. Она думала о Потапове и о том, что в следующий раз он снова будет говорить про внука, и это правильно.
Она взяла сумку и погасила свет в кабинете.
В коридоре висело расписание на следующую неделю. Она не стала смотреть. Она уже знала: вторник, среда, пятница — приём. Четверг — вызовы. Понедельник — в теории выходной, на практике нет.
Две тысячи четыреста человек.
Она толкнула дверь и вышла на улицу. Было холодно, пахло снегом — не тем снегом, который уже лежит, а тем, который ещё только собирается.
Марина Сергеевна застегнула верхнюю пуговицу и пошла к остановке.
Она не думала о жалобе. Не думала о Ларисе Ивановне. Она думала о том, что дома есть суп, который она сварила вчера, и что сегодня можно лечь в десять.
Маленькое.
Достаточное.
На остановке она достала телефон и написала сообщение дочери: «Еду домой. Всё нормально».
Дочь ответила сразу — смайликом с сердечком, который Марина Сергеевна так и не научилась правильно читать: это радость? нежность? просто сигнал, что получила?
Наверное, всё сразу.
Подошёл автобус. Она вошла и встала у окна.
За стеклом проплывала поликлиника — серое здание с облезшим козырьком, на котором кто-то давно обещал повесить новую вывеску. На третьем этаже горело одно окно — её кабинет, она, видимо, не выключила свет там, в дальнем углу, над кушеткой.
Она смотрела на это окно, пока автобус не повернул.