Звонок пришёл в 23:47.
Потом ещё один. Потом сразу четыре.
Марина Сергеевна Вострикова сидела за пультом в комнате, где пахло растворимым кофе и чьей-то едой из микроволновки, и смотрела на экран. Шесть активных вызовов. Три бригады. За окном уже начинало греметь — кто-то запускал петарды раньше времени, потому что не мог ждать.
Ей было сорок один год. Семнадцать из них — здесь.
— Скорая, слушаю, — сказала она в гарнитуру и одновременно нажала кнопку удержания на втором канале.
Первый звонок.
Мужчина, голос твёрдый, немного раздражённый, как будто его отвлекли от чего-то важного:
— Отцу плохо. Боль в груди, левая рука немеет. Ему семьдесят восемь.
— Когда началось?
— Минут двадцать назад. Он не хотел звонить, говорил — само пройдёт.
— Нитроглицерин давали?
Пауза.
— Нет. Мы не знали, что он есть.
— Понял. Адрес?
Она записала. Улица Декабристов, дом семь, квартира сорок один. Четвёртый этаж, лифт работает.
Семьдесят восемь лет. Боль двадцать минут. Онемение руки.
Она отметила — первый приоритет.
Второй звонок.
Женщина кричала. Не от боли — от страха, что никто не возьмёт трубку. Когда Марина Сергеевна ответила, женщина на секунду замолчала, будто не верила.
— У меня ребёнок, температура сорок, уже три часа, он не реагирует нормально, смотрит в одну точку—
— Возраст?
— Два года и три месяца.
— Судороги были?
— Не знаю. Он просто лежит. Я дала нурофен час назад.
— Температура сейчас?
— Тридцать девять и семь. Нет, подождите — тридцать девять и девять.
Голос женщины поднимался. Марина Сергеевна слышала этот голос двадцать раз за смену в обычный день — мать, которая звонит в первый раз в жизни и не понимает, как можно не паниковать. Она понимала её. Она сама была такой — давно, когда её Артём лежал с температурой тридцать девять и пять, и она набирала этот номер дрожащими руками.
— Адрес?
Проспект Ленина, дом сто двенадцать, квартира семь. Первый этаж.
Двухлетний ребёнок. Температура почти сорок. Три часа.
Второй приоритет.
Третий звонок.
Женщина говорила тихо и как-то неправильно — не медленно, а будто слова немного не попадали на место.
— Мне... мне нехорошо. Голова.
— Что именно с головой?
— Кружится. И... и рука. Правая.
— Рука немеет или не слушается?
— Не слу... слушается.
Марина Сергеевна выпрямилась.
— Вы можете поднять обе руки одновременно?
Долгая пауза. Потом:
— Одна... одна не поднимается.
— Сколько вам лет?
— Пятьдесят... четыре.
— Вы одна дома?
— Да. Муж на... на даче. Новый год там. Я не поехала.
— Улыбнитесь, пожалуйста. Улыбка симметричная?
Пауза.
— Не знаю. Зеркало далеко.
— Оставайтесь на связи. Адрес?
Улица Горького, дом три, квартира восемнадцать. Второй этаж. Дверь не заперта — она не закрывала, потому что выходила за хлебом час назад и не смогла попасть ключом в замок.
Марина Сергеевна записала это отдельно. Не смогла попасть ключом в замок. Час назад.
Это был первый приоритет. Это был инсульт.
Три бригады.
Бригада Казакова — пять минут езды до Декабристов. Опытный фельдшер, спокойный, знает своё дело.
Бригада Лены Тищенко — она только что закрыла вызов на Садовой, стоит в трёх кварталах от Ленина. До ребёнка — семь минут максимум.
Бригада Рашида Нурмухаметова — он на Восточной, пятнадцать минут до Горького. До женщины с инсультом.
Пятнадцать минут.
Марина Сергеевна смотрела на экран.
Потом посмотрела ещё раз — четвёртый вызов, пятый, шестой. Четвёртый — мужчина сорока лет, упал на лестнице, предположительно сломал руку. Пятый — массовое застолье, кому-то стало плохо с сердцем, но вызывающий пьян и не может внятно объяснить адрес. Шестой — истерика, женщина плачет, говорит, что ей плохо, но на уточняющие вопросы отвечает адекватно, давление сто сорок на девяносто.
Четвёртый, пятый, шестой — подождут.
Первые три — нет.
Она распределила бригады и переключилась обратно на третий вызов.
— Вы здесь?
— Да, — сказала женщина. Голос стал ещё тише.
— Как вас зовут?
— Валентина.
— Валентина, я с вами. Бригада едет. Вы можете лечь на пол или на диван — туда, где вам удобнее?
— На... на диван.
— Хорошо. Ложитесь. Не вставайте. Я остаюсь на линии.
В 23:52 бригада Казакова подтвердила прибытие на Декабристов.
В 23:54 Лена Тищенко написала в чат: еду, буду через три. Через три минуты: на месте.
В 23:59 Рашид всё ещё был в пути.
Марина Сергеевна держала линию с Валентиной.
— Валентина, вы меня слышите?
— Слы... слышу.
— Бригада скоро будет. Вы лежите?
— Да.
— Хорошо. Расскажите мне что-нибудь. Как вас зовут полностью?
Пауза.
— Валентина... Николаевна. Ерёменко.
— Красивое отчество. У вас дети есть, Валентина Николаевна?
— Сын. В Екатеринбурге.
— Он знает, что вы одна?
— Он... звонил утром. Поздравил.
Марина Сергеевна нажала кнопку параллельного канала и вызвала Рашида.
— Рашид, что у тебя?
— Пробка на Речном. Петарды перекрыли движение. Стою.
— Объехать?
— Пробую. Минут семь ещё.
Семь минут.
Она вернулась к Валентине.
— Валентина Николаевна, вы ещё здесь?
Долгая пауза. Очень долгая.
— Да, — сказала Валентина. Слово вышло почти без звука.
В 00:04 в комнату зашёл Лёша Громов — сменный координатор, он должен был принять у неё пост в полночь, но задержался в коридоре — там кто-то принёс торт и шампанское, и все стояли, считали секунды.
Он увидел её лицо и не сказал ничего про торт.
— Что?
— Инсульт на Горького. Бригада стоит в пробке. Держу линию.
Лёша сел рядом, посмотрел на экран.
— Рашид?
— Да.
— Дать ему другой маршрут?
— Уже дала. Он едет.
Лёша помолчал. Потом тихо:
— Ты уже час как должна была уйти.
— Знаю.
— Новый год через четыре минуты.
— Знаю.
Она не смотрела на него. Смотрела на экран, где зелёная точка бригады Нурмухаметова медленно ползла по карте в сторону улицы Горького.
В коридоре начали кричать «три, два, один» — неровно, кто-то опережал, кто-то отставал.
В 00:00:14 Рашид написал в чат: подъезжаю.
В 00:00:31: на месте.
В 00:00:44: вошли.
Марина Сергеевна закрыла глаза на секунду.
— Валентина Николаевна?
Тишина.
— Валентина Николаевна, бригада у вас. Вы их слышите?
И потом — далеко, не в трубку, а куда-то в сторону — голос Рашида:
— Мы здесь, не бойтесь. Всё нормально.
И ещё тише, почти неразличимо — голос Валентины. Просто звук. Просто то, что она ещё здесь.
Марина Сергеевна отключила линию.
В коридоре пели. Кто-то смеялся. Из-за двери доносился запах шампанского — не само шампанское, а именно запах, тот особенный, который бывает только один раз в году.
Лёша поставил перед ней пластиковый стакан.
— Не алкоголь. Сок. Не смотри на меня так.
Она взяла стакан. Подержала.
— Старик с Декабристов?
— Казаков повёз в кардиологию. Живой, стабильный.
— Ребёнок с Ленина?
— Лена написала — температура падает, везут в инфекцию. Мать не отпускает руку врача, Лена говорит, чуть не силой отцепила.
Марина Сергеевна поставила стакан. Взяла снова.
— Ты езди домой, — сказал Лёша. — Я принял смену. Езди.
— Рашид отзвонится?
— Отзвонится. Я передам.
Она встала. Сняла гарнитуру — она всегда снимала её медленно, как будто боялась порвать что-то важное. Повесила на крючок. Надела пальто — старое, с пуговицей на нитке, она третий месяц собиралась пришить нормально.
В дверях она остановилась.
— Лёша.
— Что?
— Попроси Рашида — пусть скажет ей, чтобы сыну позвонила. Как очнётся. Первым делом.
Лёша кивнул.
На улице было холодно и шумно. Кто-то запускал ракеты прямо с тротуара, они уходили криво, и люди смеялись и отбегали. Снег лежал на капотах машин ровными белыми шапками. Фонарь над аптекой мигал — он мигал уже, наверное, год, и никто не чинил.
Марина Сергеевна дошла до остановки. Села на скамейку — она была холодной, даже через пальто. Достала телефон.
Артём ответил на втором гудке. Он всегда отвечал быстро, с тех пор как узнал, что она работает в ночь.
— Мам, с новым годом!
— С новым годом, Тёма.
— Ты домой?
— Еду.
— Я торт купил. Тот, который ты любишь, с вишней.
Она смотрела, как в небе разворачивается очередная ракета — красная, потом золотая, потом просто дым. Где-то за домами — ещё одна. И ещё.
— Я скоро буду, — сказала она.
Она не сказала ему про старика с Декабристов. Не сказала про мать с ребёнком на Ленина. Не сказала про Валентину Николаевну, которая в новогоднюю ночь лежала одна на диване в квартире с незапертой дверью и не могла попасть ключом в замок.
Некоторые вещи не нужно говорить вслух, чтобы нести их с собой.
Автобус пришёл через восемь минут. Она вошла, нашла место у окна. За стеклом проплывали огни — витрины, гирлянды, ракеты, чьи-то освещённые окна, где люди сидели за столом и чокались бокалами.
Пуговица на пальто держалась на нитке.
Она подумала, что завтра обязательно пришьёт.