Анастасия проснулась от того, что вчерашнее легкое першение в горле, на которое она не обратила внимания, сейчас превратился в пожар.
Голова раскалывалась на тысячи осколков при малейшем движении, а одеяло, такое уютное ещё вчера, сегодня казалось наждачным полотном.
Она медленно, стараясь не издавать лишних звуков, повернула голову на подушке.
На будильнике было 7:15. Рядом, раскинувшись на животе, спал Дмитрий. Его спина мерно вздымалась, он был абсолютно безмятежен.
У Насти сжалось сердце. Сегодня. Именно сегодня Дмитрию исполнялось тридцать пять.
Они готовились к этому дню почти месяц. Анастасия, педантичная и любящая порядок во всем, расписала меню на трёх листах, нашла в интернете рецепт его любимого, невероятно сложного в исполнении, медового торта, заказала доставку продуктов на утро.
Она представляла, как проснётся ни свет ни заря, поставит тесто, начнет нарезать салаты, а в комнату будет доноситься аромат кофе и свежей выпечки.
Женщина хотела, чтобы этот день стал идеальным воспоминанием, которое останется у него на всю жизнь.
Вместо этого она лежала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, и понимала: не встанет.
— Дима, — прошептала она, но её голос прозвучал как хриплый, чужой каркающий звук.
Настя откашлялась, и этот кашель разорвал грудь изнутри. Дмитрий вздрогнул, замер на секунду, а затем резко перевернулся на бок.
— Что? — спросил он сонным, недовольным голосом. — Чего?
— Дима, мне кажется, я заболела, — сказала Анастасия, чувствуя себя виноватой, как будто она подвела его, проявила слабость в самый ответственный момент.
Дмитрий сел на кровати, потер лицо руками и посмотрел на неё. Его взгляд сначала был сонным, но когда он увидел её бледное лицо, влажный от испарины лоб и покрасневшие глаза, в нём промелькнуло что-то, похожее на тревогу. Но продлилось это недолго.
— Заболела? — переспросил муж, его голос обретал привычную твердость. — Сегодня?
— У меня температура, наверное, — Анастасия попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — И горло дерет. Я просто… я не представляю, как я сейчас встану к плите.
В спальне повисла тяжелая тишина. Дмитрий молчал несколько секунд, и Настя видела, как его лицо меняется. Тревога уходит, уступая место обиде.
— То есть как это? — спросил он, его голос стал ровным и отстраненным. — У нас гости в семь вечера. Ты хочешь сказать, что я сейчас буду всех обзванивать и отменять?
— Я не говорю отменять, — Анастасия с трудом приподнялась, опираясь на подушку. Голова закружилась. — Может, мы закажем пиццу? Или… ты же умеешь готовить шашлык? Мясо в маринаде, нужно просто пожарить…
— Пиццу? — перебил её Дмитрий, и в его голосе прорезалась резкость. — На мой день рождения? Ты предлагаешь накрыть стол из картонных коробок? Мы месяц обсуждали меню! Ты сама сказала, что сделаешь всё сама, что это не проблема!
— Дима, я не могла предвидеть, что заболею, — Анастасия почувствовала, как к физической боли добавляется ещё и обида на его непонимание. — Посмотри на меня. Я сейчас с трудом сижу.
Дмитрий встал с кровати, нашел на стуле домашнюю футболку и начал медленно, демонстративно спокойно одеваться.
Он не смотрел на неё. Этот его взгляд в сторону, игнорирование, было для Насти хуже любого крика.
— Ты могла бы потерпеть, — бросил мужчина, наконец, завязывая шнурки на спортивных штанах. — Хотя бы сегодня. Выпить таблетку, чаю с малиной. Не умирать же. Я рассчитывал на тебя.
Слово «рассчитывал» прозвучало как приговор. Анастасия закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатывается слеза.
Она не плакала от боли, а от бессилия и ужасного чувства вины, которое он в ней мастерски пробудил.
— Я не могу, — тихо сказала Анастасия. — У меня температура под сорок. Я даже не встану, чтобы дойти до ванной.
— Ну, значит, так, — Дмитрий подошел к двери и, обернувшись, посмотрел на неё уже совсем чужим взглядом. — Я пойду в душ. А ты… делай что хочешь. Можешь лежать. Отдыхай. Твой день рождения ведь был месяц назад, тебе можно.
Это был удар ниже пояса. Её день рождения в феврале, когда она, будучи ещё здоровой, накрыла стол для пятнадцати человек, испекла два торта и до полуночи убирала квартиру, пока Дмитрий и его друзья смотрели футбол.
Анастасия тогда не сказала ни слова, потому что любила его и хотела, чтобы ему было хорошо.
Дверь ванной с грохотом захлопнулась. Настя осталась одна в опустевшей спальне.
Она слышала шум воды и чувствовала, как её тело ломит всё сильнее. Стыд и обида смешивались в коктейль, который разъедал изнутри сильнее вируса.
Через полчаса Дмитрий вышел из ванной, свежий, пахнущий гелем для душа, с мокрыми волосами.
Он прошел на кухню, и Настя слышала, как муж гремит посудой, что-то ищет в холодильнике. Ей ужасно хотелось пить, но сил встать не было.
Она услышала шаги. Дмитрий появился в дверях спальни, держа в руке чашку чая.
На секунду сердце Анастасии дрогнуло от надежды. Неужели одумался? Но его лицо было каменным. Муж поставил чашку на тумбочку, даже не спросив, нужно ли ей это, и произнёс:
— Я поехал к родителям. Возьму у мамы какие-нибудь закуски. Раз уж ты не справляешься.
— Дима, подожди, — Анастасия протянула руку, но он уже развернулся. — Может, правда, закажем доставку? Я позвоню, у меня на телефоне есть контакты. Я оплачу со своей карты.
— Не нужно, — отрезал он. — Я сам всё решу. Отдыхай. Ты же больная.
В его словах «больная» прозвучало столько яда, будто это было не физическое состояние, а личное оскорбление, нанесённое ему.
Он ушёл. Хлопнула входная дверь. Анастасия осталась в тишине, нарушаемой лишь гулом в ушах и собственным тяжелым дыханием.
Она взяла чашку чая. Он был горьким, без сахара, который сама всегда клала. Дмитрий просто плеснул кипятка из чайника в кружку и бросил пакетик.
Она пила этот горький чай, и слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом. Настя попыталась встать, чтобы пойти за градусником, но комната поплыла перед глазами, и женщина рухнула обратно на подушку.
В телефоне замигал свет. Сообщение от подруги, Ирины: «Настя, с днюхой мужа! Желаю вам море любви и шашлыков! А что у вас на столах? Поделишься рецептом того салата?»
Анастасия не могла писать. Она нажала кнопку вызова. Ирина ответила почти сразу.
— Привет! О, а чего голос такой? Прям секси-хрипотца! — бодро начала Ирина.
— Ир, я заболела, — прошептала Настя. — Сильно. Температура. Димка обиделся и уехал.
В трубке повисла пауза. Ирина была не просто подругой, она была человеком, который знал их пару изнутри, видел и взлёты, и трудности.
— Обиделся? — переспросила Ирина, и в её голосе появились металлические нотки. — На то, что ты заболела?
— Он сказал, что я могла бы потерпеть. Ради него, — голос Анастасии дрогнул. — У нас сегодня гости. Я должна была накрывать стол, печь торт...
— Слушай, — голос Ирины стал жёстким. — Ты сейчас серьёзно? Ты лежишь с температурой, а он обиделся? Это вообще не в какие рамки не лезет? Ты ему жена или повар-официант на аутсорсе?
— Ир, не надо, — устало сказала Анастасия. — У него день рождения. Он ждал этого. Я обещала.
— Обещала быть здоровой? Это грипп, а не выборы президента, его не запланируешь. Настя, послушай меня. Сейчас же напиши ему сообщение, что тебе плохо. Если ты ему хоть чуть-чуть дорога, он приедет, привезёт лекарства и будет ухаживать. А гости… гости подождут. Или пусть идут в ресторан. Это проверка, Настя, самая настоящая.
Женщина молчала. Она знала, что Ирина права. Но в глубине души уже представляла вечер: Дмитрий среди гостей, с бокалом, рассказывающий, как «Настя сегодня расхворалась, не смогла, пришлось самому всё организовывать».
Она знала этот его тон — снисходительно-укоряющий. Он будет героем, который спас вечер, а она — неудачницей, подведшей его в трудную минуту.
— Ладно, Ир, я попробую поспать, — сказала Анастасия, чувствуя, что разговор забирает последние силы.
— Позвони ему, Настя, или я сама ему позвоню и всё выскажу, — пригрозила Ирина.
— Не надо. Не влезай. Пожалуйста.
Они попрощались. Анастасия выпила горький чай, нашла в тумбочке старую пачку парацетамола, выпила две таблетки и провалилась в тяжёлый, лихорадочный сон.
Ей снились кошмары. Она накрывает огромный стол, но все блюда куда-то исчезают, а гости смотрят на неё с укором.
Дмитрий стоит в стороне и качает головой. Потом она бегает по супермаркету в халате, а продавцы не дают ей купить продукты.
Проснулась женщина от звука ключей в замке. В квартире было темно. Она взглянула на часы — половина восьмого.
Гости уже должны были прийти. Сердце забилось где-то в горле. Она прислушалась: из гостиной слышались голоса, много голосов, мужской смех и звон бокалов.
Анастасия с трудом приподнялась на локтях. Тело было ватным, но температура, кажется, немного спала благодаря таблеткам.
В коридоре горел свет, оттуда доносились запахи. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и… её сердце упало.
Пахло тушеной капустой, которую она планировала приготовить как гарнир. Значит, он всё-таки что-то сделал. Купил?
Анастасия натянула поверх ночнушки тёплый махровый халат. Волосы были спутаны, лицо опухшее, глаза красные.
Женщина выглядела как призрак, но не могла больше лежать, слыша, как в её доме, на кухне, которую считала своей территорией, идёт праздник, в котором она не участвует.
Анастасия медленно, держась за стены, пошла по коридору. Голоса становились громче.
— …Димон, респект! Сам всё организовал? И мясо, и салаты? А где Надька-то? — спросил чей-то бас, принадлежащий, судя по голосу, его другу Сергею.
— Настя, — холодно поправил Дмитрий. — Заболела. Слёгла. Пришлось самому выкручиваться. Мама помогла с закусками.
— Ой, бедная, — прозвучал женский голос, Марины, жены Сергея. — А что у неё? Может, зайти проведать?
— Не надо, — быстро сказал Дмитрий. — Она спит. Не будем её тревожить. Ей нужен покой.
Анастасия остановилась за углом. «Ей нужен покой» прозвучало как «не мешайте веселиться».
Она глубоко вздохнула и шагнула в проём гостиной. На секунду воцарилась тишина.
Все взгляды обратились на неё. Она стояла, бледная, с растрепанными волосами, в старом халате, посреди ярко освещенной кухни с богато накрытым столом.
На столе действительно было всё. Мясо, несколько салатов в покупных контейнерах, нарезки, даже торт — видимо, из кондитерской, в идеальной коробке.
— О, Настя! Привет! — воскликнула Марина, первой придя в себя. — Ты как? Нам Димка сказал, ты совсем плоха.
— Добрый вечер, — голос женщины был хриплым и тихим. — Да, немного приболела. Вы не стесняйтесь, проходите в зал, там просторнее.
Она старалась улыбаться, но её взгляд встретился со взглядом Дмитрия. В его глазах не было ни капли тепла.
Только холодная, ледяная отчужденность и лёгкое раздражение от того, что она вышла и нарушила его идеальный сценарий «жертвенности».
— Может, чаю? Или бульон? — спросила Марина, которая была врачом и, в отличие от Дмитрия, сразу оценила состояние женщины.
— Спасибо, Мариш, не нужно, я просто воды попью и пойду обратно, — Настя взяла со стола бутылку воды, чувствуя себя чужой в собственной гостиной. — Дима, поздравляю тебя ещё раз. Хорошего вечера.
Она развернулась и медленно пошла обратно в спальню. Анастасия слышала, как за её спиной Сергей сказал: «Ну, бабы, они такие, чуть что — сразу в постель. А Димон молодец, не растерялся».
Она закрыла дверь спальни, села на кровать и закрыла лицо руками. Ей было больно физически, но эта боль казалась ничтожной по сравнению с той, что разрывала её изнутри.
Настя не узнавала мужчину, с которым прожила пять лет. Где тот Димка, который ухаживал за ней, когда она подвернула ногу?
Где тот мужчина, который носил её на руках? Или он был только тогда, когда она была сильной, удобной, полезной?
Настя лежала в темноте и слушала доносившиеся из гостиной звуки праздника. Смех, звон бокалов, тосты.
Она представляла, как Дмитрий рассказывает историю о том, как «всё пришлось делать самому», и как гости сочувствуют ему, а не ей.
Около одиннадцати вечера гости начали расходиться. Настя слышала шум, прощания, хлопанье двери. Потом наступила тишина.
Она лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, когда дверь спальни открылась. Свет ударил ей в лицо. Дмитрий, слегка захмелевший, вошёл в комнату.
— Не спишь? — спросил он, хотя прекрасно видел, что она лежит неподвижно.
Анастасия не ответила.
— Я всё убрал. Посуду в посудомойку загрузил, — сказал он, словно делая ей одолжение. — Мусор вынес.
Она медленно открыла глаза. Смотреть на него было тяжело.
— Спасибо, — тихо сказала Настя.
Дмитрий сел на край кровати, снял носки и, не глядя на неё, произнёс:
— Вечер, конечно, прошёл не так, как я планировал. Но ничего. Люди отдохнули.
— Дима, — голос Насти задрожал, — я правда очень плохо себя чувствую. У меня температура была под сорок. Я не могла встать.
— Ну, я же встал, — пожал он плечами. — Организовал всё. Маме пришлось звонить, просить. Неудобно перед людьми. Мой день рождения, а моя жена даже не может…
— Не может что? — Анастасия села на кровати, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, которую она сдерживала весь день. — Не может быть роботом? Не может запланировать болезнь? Дима, посмотри на меня! Мне плохо! Мне нужна твоя помощь, твоя поддержка, а ты обиделся, как ребенок, потому что я не испекла тебе, мать твою, торт!
Она закашлялась, и кашель был таким сильным, что её согнуло пополам. Дмитрий нахмурился. Его лицо покраснело.
— А ты не ори. Нечего истерику закатывать. Я всё сказал. Ты меня подвела. В важный день. Я имею право на обиду.
— Ты имеешь право на обиду? — прошептала Анастасия, вытирая слёзы. — А я? Я имею право на то, чтобы мой муж в день, когда мне плохо, не уехал к мамочке, а остался, принес мне лекарства, измерил температуру, просто спросил, как я себя чувствую?
— Ты взрослая женщина, — отрезал Дмитрий, ложась на свою сторону кровати и поворачиваясь к ней спиной. — Сама могла себе всё сделать. Не маленькая.
Анастасия смотрела на его широкую спину, на затылок, и чувствовала, как внутри неё что-то рушится.
Она поняла, что для него — просто функция. Пока функция выполняется — он рядом. Как только случается сбой — муж становится чужим, холодным и обидчивым.
Настя отвернулась к стене. Ночь прошла в тяжёлом, тревожном сне, прерываемом приступами кашля и лихорадкой.
Дмитрий не повернулся к ней ни разу. Не предложил воды. Не спросил, не вызвать ли врача.
Утром Анастасия проснулась от того, что её трясло. Температура снова поднялась.
Она с трудом села. Рядом кровать была пуста, заправлена с идеальной, почти гостиничной аккуратностью. На тумбочке лежала записка.
«Ушел по делам. Вернусь вечером. Если хочешь есть, в холодильнике есть вчерашние салаты. Дима».
Ни «как ты?», ни «вызови врача». Просто инструкция, где найти еду, которую он, по сути, принес, чтобы показать, как «справляется».
Анастасия взяла телефон. Десять пропущенных от Ирины и куча сообщений. Она набрала подругу.
— Настя! Слава богу! Я уже собиралась к тебе ехать! — затараторила Ирина. — Ну как ты? Что он? Что вчера?
— Ир, — голос женщины был слабым и спокойным, — ты не могла бы съездить в аптеку? Мне кажется, у меня грипп. И… ты не могла бы вызвать мне врача на дом? Я сама уже не соображаю.
— Конечно! Сейчас! А что Дима?
— Дима ушёл по делам, — ровно сказала Анастасия. — Он оставил мне салаты.
В трубке повисла тяжелая тишина, а затем Ирина взорвалась.
— Дима что, охренел совсем?! Ты там с температурой одна, а он по делам шляется?! Да он… Да я ему сейчас позвоню и всё скажу! Я ему устрою день рождения, мать его!
— Ира, не надо, — сказала Анастасия. — Не надо никому звонить. Просто приезжай. Мне нужно… Мне нужно с тобой поговорить.
Через час Ирина уже была у них в квартире. Она приехала с огромным пакетом лекарств, куриным бульоном в термосе, апельсинами и злостью, которую с трудом сдерживала.
Она застала подругу в том же халате, неубранной, с мокрой от пота подушкой. Глаза у женщины были запавшие.
Ирина измерила давление, дала лекарство, вызвала врача, который пришёл через час и выписал больничный и противовирусные. Когда врач ушёл, Ирина села напротив Насти на стул.
— Ну, рассказывай, — сказала она. — Как это было.
Анастасия рассказала ей всё. Про утро, про горький чай, про «потерпела бы», про гостей, про то, как она вышла на кухню и почувствовала себя прислугой, которая случайно вышла в гостиную, про ночной разговор и про записку.
Ирина слушала, сжимая и разжимая кулаки.
— Настя, девочка моя, — сказала она, когда рассказ закончился. — Ты понимаешь, что это не лечится таблетками? Это не грипп. Это то, что называется «ты ему не нужна». Нужна только твоя готовка, твоя чистота, твой уют. Как только ты становишься неудобной, ты становишься пустым местом.
— Я думала об этом всю ночь, — тихо сказала женщина. — Я вспоминала, когда он в последний раз просто обнял меня, без повода. Когда спросил, как прошёл мой день. Когда предложил сходить в кино, которое хочу я, а не он.
— И когда? — спросила Ирина.
— Я не помню, — прошептала Анастасия, и эта фраза прозвучала страшнее любой истерики.
Они сидели молча. Ирина гладила её по руке.
— Что ты будешь делать? — спросила она.
— Я не знаю, — честно ответила Настя. — Я его люблю, но не могу так. Я не могу жить с человеком, который обижается на мою болезнь. Это какой-то другой уровень жестокости.
— Уровень эгоизма, — поправила Ирина. — Ты поправляйся, а когда поправишься… у вас будет серьёзный разговор. Не разговор обиженной девочки, а разговор взрослой женщины с мужчиной. И ты ему скажешь всё, что думаешь. Без слёз. По факту.
— А если он не поймёт? — спросила Настя.
— Если не поймёт, значит, ты получила ответ на вопрос, который задаёшь себе сейчас. И тогда тебе придётся выбирать: жить дальше с человеком, который не видит в тебе человека, или…
— Или, — эхом повторила Анастасия.
Вечером, когда вернулся Дмитрий, он застал в квартире Ирину. Та сидела на кухне, пила чай, а Настя спала в спальне после успокоительного.
— Здорово, — сухо сказал он, проходя на кухню. — Настя спит?
— Спит, — сухо ответила Ирина. — Температура спала. Врач был. Грипп. Сказал, минимум неделю постельного режима.
— Врач? Зачем вызывать врача? — нахмурился Дмитрий. — Я бы сам…
— Ты бы сам что? — перебила его Ирина, смотря ему прямо в глаза. — Оставил бы ей записку про салаты? Дим, я тебе не подруга, я подруга Насти, и я скажу тебе как есть. Ты вчера вёл себя как последний урод. Она лежала с температурой, а ты обижался. Ты оставил её одну в болезни.
— Это не твоё дело, — Дмитрий побледнел, но попытался сохранить невозмутимость. — Это наши отношения.
— Когда моя подруга плачет мне в трубку, это становится моим делом, — Ирина встала. — Ты думаешь, она должна была ползать по кухне с температурой под сорок, резать твои салаты? Ты бы и это съел? Ты бы смотрел, как она падает в обморок, и продолжал бы праздновать?
— Да что ты меня учишь! — не выдержал Дмитрий. — Я всё организовал! Я позаботился о гостях! Что ещё я должен был сделать? Лежать с ней и плакать?
— Ты должен был остаться с ней, вызвать врача, отменить гостей, чёрт возьми! — Ирина повысила голос. — Потому что она — твоя жена! Она — живой человек, который имеет право болеть!
В спальне что-то упало. Они оба замолчали. Ирина схватила сумку.
— Я ухожу. Но имей в виду, Дмитрий. Ты сегодня потерял что-то очень важное. И вернуть это будет сложнее, чем приготовить торт.
Она ушла, громко хлопнув дверью. Дмитрий остался один на кухне, среди вчерашних салатов, которые сам поставил в холодильник.
Он подошёл к спальне и приоткрыл дверь. Анастасия лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок.
— Слышала? — спросил он неловко.
— Да, — ответила женшина, не поворачивая головы. — Всё слышала.
— Она не должна была лезть, — буркнул Дмитрий.
— Она сказала правду, — голос Насти был ровным, без эмоций. — Ты знаешь, Дима, я сейчас лежу и думаю. Если бы у меня был аппендицит, ты бы тоже обиделся? Если бы меня увезли на скорой, ты бы сказал гостям, что я «подвела»?
— Это другое, — тихо сказал Дмитрий.
— Нет, — Настя повернула голову. — Это то же самое. Ты видишь во мне функцию. И когда функция даёт сбой, ты не видишь меня. Моей боли, моей слабости, моей нужды в тебе. Тебе нужен только результат. Красивый стол, хорошо встреченные гости, идеальный праздник.
Дмитрий молчал. Он чувствовал, что она права, но признать это означало рухнуть с того пьедестала «обиженного героя», который сам себе и выстроил.
— Ты преувеличиваешь, — сказал наконец мужчина. — Я просто расстроился. У меня был стресс. Я не хотел тебя обидеть.
— Но обидел. Сильнее, чем ты можешь себе представить, — сказала Настя. — И знаешь, что самое страшное? Я теперь не уверена, что смогу на тебя положиться. Ни в болезни, ни в горе, ни в какой-то трудной ситуации. Потому что ты поставил вечеринку выше моего здоровья.
В комнате повисла тишина. Дмитрий стоял в дверях, не зная, что сказать. Настя закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.
Прошла неделя. Анастасия медленно шла на поправку. Дмитрий старался вести себя так, будто ничего не случилось.
Он покупал продукты, иногда спрашивал, что приготовить, но в его тоне чувствовалась натянутость.
Мужчина ждал, когда всё «забудется», но Анастасия не забывала. Она стала замечать многое, на что раньше закрывала глаза.
Как он разговаривает с ней, когда устал. Как никогда не спрашивает её мнения, когда они выбирают фильм.
Как считает её работу «легкой», потому что она работает дизайнером из дома. Как её усталость всегда менее важна, чем его.
Выздоровление Анастасии стало для Дмитрия сигналом, что всё вернулось на круги своя.
Однажды вечером, когда она, ещё слабая, стояла у плиты, готовя ужин, он подошёл сзади и обнял её.
— Ну что, моя больная? Простила? — спросил муж привычным, снисходительным тоном.
Анастасия замерла. Она смотрела на кипящий бульон и чувствовала, что настал момент. Тот самый, о котором они говорили с Ириной.
— Дима, — сказала она, выключая газ и поворачиваясь к нему лицом. — Я не готова тебя простить. И я не знаю, буду ли готова когда-нибудь.
Его лицо вытянулось.
— В смысле? Ты что, из-за какого-то дня рождения…
— Не из-за дня рождения, — перебила Настя. — Из-за того, что этот день рождения показал мне, кто ты есть на самом деле. Не когда всё хорошо, а когда мне плохо. И я решила… Я хочу пожить отдельно.
Дмитрий отшатнулся, будто она его ударила.
— Ты с ума сошла? Из-за того, что я накричал? Ты собралась разводиться?
— Я не говорю о разводе, — спокойно сказала Анастасия, хотя внутри всё дрожало. — Я говорю о паузе. Я сниму квартиру. Мне нужно понять, могу ли я быть с человеком, который считает мою болезнь личным оскорблением.
Она смотрела на его растерянное, злое лицо и видела, как в нём борется желание снова накричать, обвинить, обидеться, и страх потерять привычный, удобный мир.
— Ты не имеешь права, — выдавил он.
— Имею, — твёрдо сказала Настя. — Потому что я не просто повар и не просто уборщица. Я — человек, и имею право на слабость. И если для тебя это проблема, то нам не по пути.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив его одного, так же, как он оставил её тогда, утром своего дня рождения.
Следующие две недели были тяжелыми. Дмитрий то пытался вернуть её словами «ну, хватит дуться», то срывался на крик, обвиняя её в эгоизме и в том, что она «ломает семью из-за ерунды».
Анастасия молча собирала вещи. Ирина помогла ей найти небольшую студию в соседнем районе.
В день переезда, когда такси уже ждало у подъезда, Дмитрий стоял в прихожей, наблюдая, как она выносит коробки с книгами. Его лицо было серым.
— Настя, последний раз спрашиваю, — сказал он тихо. — Ты уходишь?
— Я ухожу, — ответила она, застегивая сумку. — Не чтобы тебя наказать, а чтобы спасти себя. Я не хочу превратиться в женщину, которая боится заболеть, потому что муж обидится. Это неправильно.
— А если я пообещаю, что всё изменится? — спросил он, и в его голосе впервые за долгое время она услышала не обиду, а страх.
— Я буду рада, если ты изменишься, — сказала Анастасия, берясь за ручку двери. — Для себя. Для кого-то будущего. Но моё доверие ты потерял в тот день, когда поставил мне горький чай на тумбочку и уехал. Его так просто не вернуть.
Она вышла в подъезд, и дверь за ней закрылась. Спускаясь по лестнице, Настя чувствовала, как её тело, всё ещё слабое после болезни, дрожит, но в груди было спокойно.
В такси заиграла музыка. Анастасия смотрела в окно на убегающие назад дома и думала о том, что самая тяжелая болезнь, которую она перенесла за последнее время, была не гриппом.
Это была болезнь под названием «быть удобной». И теперь, когда она выздоравливала, впереди начиналась новая, пусть и пугающая, жизнь.
Жизнь, в которой её ценность определялась не тем, что она делает для других, а тем, кто она есть на самом деле.
Спустя месяц Анастасия подала на развод, поняв, что не сможет никогда простить мужа.