Папка лежала на краю стола с понедельника. Алексей Борисович каждое утро видел её, когда ставил кружку, — зелёная пластиковая папка с наклейкой «ПроМеда / Протокол-3». Он каждый раз её немного двигал, чтобы не мешала. К пятнице она переехала за монитор.
— Зайди, — сказал Грановский в трубку. — Прямо сейчас.
Грановский занимал кабинет в конце коридора, тот, где раньше сидел Кузьмич. От Кузьмича остался только продавленный диван и запах старой бумаги. Грановский диван не выбросил — «незачем пока».
Алексей Борисович Кравцов, сорок один год, старший научный сотрудник НИИ клинической фармакологии, кандидат наук, двадцать два года в институте. Зарплата — шестьдесят четыре тысячи. Ипотека — ещё восемь лет. Дочь заканчивает девятый класс.
Он закрыл за собой дверь.
Грановский стоял у окна. Это был его приём — стоять спиной, пока собеседник устраивался на стуле.
— Я смотрел промежуточные, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Ты понимаешь, что с такими данными «ПроМеда» не продлит контракт.
— Данные — это данные.
— Алёша. — Грановский обернулся. Он никогда не называл его Алёшей. — Контракт трёхлетний. Второй год. Если они уйдут — у нас нет денег даже на реактивы. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда скажи мне: что мешает скорректировать дизайн второй фазы? Мы не меняем цифры. Мы меняем методологию. Выборка немного другая. Контрольная группа чуть уже. Всё в рамках науки.
Алексей Борисович смотрел на него. Грановский не мигал.
— Подумай, — сказал Грановский. — До среды.
Препарат назывался «Нейроплекс». Антидепрессант нового поколения, как говорила реклама на сайте «ПроМеды». В документах — «селективный модулятор серотонинового транспорта с нейропротективным компонентом». Алексей Борисович изучал его семь месяцев.
Промежуточные результаты были чистыми. Чистыми — в смысле однозначными. Препарат в основной группе давал эффект, сопоставимый с плацебо. В трёх из восьми показателей — хуже плацебо. Один побочный эффект, который фирма не указывала в брифе: у восемнадцати процентов пациентов фиксировался устойчивый тремор кистей в первые шесть недель.
Восемнадцать процентов. Это не статистический шум. Это почти каждый пятый.
Он не спал в ту ночь. Лежал и считал: восемь лет ипотеки — это примерно четыреста тысяч рублей в год. Дочери через два года поступать. Если контракт с «ПроМедой» закроют — институт сократит три ставки, его в том числе, потому что он не профессор и не завлаб, а просто старший научный, которых как грязи.
В три часа ночи он встал, выпил воды и подумал: может, Грановский прав. Может, методология правда слабовата. Он сам говорил Диме Орлову ещё в январе, что выборка для такого исследования тесновата.
Он лёг обратно. Закрыл глаза.
Восемнадцать процентов.
Во вторник в столовой он сидел с Ритой Сергеевной, которая вела биостатистику. Рита была ему ровесница, худая женщина с усталыми глазами и привычкой говорить тихо даже когда можно громко.
— Слышала про «Нейроплекс»? — спросил он.
— Гриша сказал, что ты тянешь с отчётом, — ответила она, помешивая чай.
— Гриша уже поговорил с тобой?
— Он со всеми поговорил. — Рита не подняла взгляда. — Алёш, ты взрослый человек.
— Восемнадцать процентов тремора. Это в твои расчёты входило?
— Я считаю то, что мне дают.
— Рита.
Она наконец посмотрела на него — и он увидел, что она знает. Знает всё. И уже решила.
— Ты один, — сказала она почти без голоса. — Понимаешь? Один.
Он доел суп, поставил поднос, пошёл к себе. В коридоре его догнал Дима Орлов, аспирант, двадцать семь лет, занимался вторым блоком исследования.
— Алексей Борисович, — сказал Дима. — Я тут подумал... вы же знаете, что Грановский уже отправил письмо в «ПроМеду»? Что методология будет скорректирована.
— Когда?
— В пятницу. Он написал, что вы согласовали.
Алексей Борисович остановился посередине коридора.
— Кто тебе это сказал?
— Я случайно увидел. На экране. Я не хотел... — Дима отвёл взгляд. — Я думал, вы знаете.
В среду утром он достал папку из-за монитора. Сел. Открыл. Долго смотрел на цифры — они не менялись.
Потом открыл новый документ и начал писать методологическое обоснование для второй фазы. Именно так, как хотел Грановский: выборка сужена, контрольная группа переформирована, критерии включения переписаны. Это заняло два часа. Он всё делал аккуратно, профессионально — ни одного явного нарушения, всё в границах допустимого. Формально — просто другой дизайн исследования.
Закончив, он сохранил документ. Назвал его «Протокол-3-ревизия».
Потом посидел ещё минуты три. Закрыл файл. Открыл снова. Перечитал первую страницу.
И отправил в корзину.
Не потому что стало легче. Не потому что он вдруг понял правильный ответ. Просто у него перед глазами встало лицо одной из пациенток из отчёта — безымянная, сорок четыре года, диагноз «умеренная депрессия», в графе «побочные эффекты» стояло: «тремор кистей, жалобы на невозможность писать». Работала учительницей. Он не знал этого — приписал сам, мог ошибиться. Но написал.
Он распечатал промежуточный отчёт в двух экземплярах, сложил в конверт и пошёл к Грановскому.
— Я не буду переписывать, — сказал он.
Грановский смотрел на конверт.
— Ты понимаешь, что это значит.
— Понимаю.
— Не для меня. Для себя. — Грановский говорил ровно, без злости. Это было хуже злости. — Лёша, ты здесь двадцать два года. Я тебя знаю. У тебя ипотека, дочь, ты не профессор. Тебе сорок один. Ты понимаешь, как тяжело в сорок один найти что-то сопоставимое?
— Понимаю.
— И всё равно.
— И всё равно.
Грановский взял конверт. Положил на стол, не открывая.
— Я был таким же, — сказал он вдруг тихо. — В девяносто восьмом. Был такой препарат, «Кардиотон». Я тогда тоже думал: нет, не подпишу. — Он замолчал. — Подписал. Потому что лаборатория, люди, семья. И знаешь что? Препарат провалился через два года сам. Без меня. Рынок его съел. А я всё равно помню.
Алексей Борисович смотрел на него. Это был первый раз за двадцать два года, когда Грановский сказал ему что-то настоящее.
— Я не подпишу, — повторил он.
— Знаю, — сказал Грановский. — Иди.
«ПроМеда» расторгла контракт через три недели. Официальная причина — «несоответствие методологии согласованным стандартам». Грановский подписал её сам.
Институт объявил о сокращении двух ставок. Алексей Борисович получил уведомление в конверте, таком же, в каком принёс свой отчёт. Дата — первое число следующего месяца.
Рита Сергеевна прошла мимо в коридоре, не остановилась. Дима Орлов написал в мессенджере: «Алексей Борисович, мне жаль. Правда.» Алексей Борисович ответил: «Всё нормально.»
Он начал рассылать резюме. Это оказалось странно спокойным занятием — сидеть вечером за кухонным столом, там, где обычно проверял данные, и писать про себя в третьем лице: «опыт двадцать два года, специализация клиническая фармакология, публикации». Дочь один раз заглянула в комнату — он не стал объяснять, она и сама, кажется, понимала.
Через месяц позвонили из небольшой региональной клиники — не НИИ, не исследования, просто клинический фармаколог в стационаре, зарплата на двадцать тысяч меньше. Он сказал, что подумает.
Думал два дня.
На третий день поехал на собеседование. Взял с собой зелёную папку — она всё ещё лежала у него дома, он не стал её выбрасывать. Просто взял, как берут что-то, что хочется иметь рядом, без особой причины.
В приёмной сидел молодой врач с историями болезней на коленях. Поднял голову, кивнул — привычно, как коллеге. Алексей Борисович кивнул в ответ.
Папку поставил на пол, рядом с ногой.
Подождал, пока его позовут.