— Галь, ты дома? Открой, срочно!
Я как раз надевала куртку в прихожей. Через сорок минут — электричка, потом пересадка, потом мамин врач в районной больнице. Записалась две недели назад.
Открыла.
Марина стояла на пороге в шубе, с сумкой через плечо. За ней — трое. Данила, Егор и маленькая Вика. Семь, пять и три года. Данила пинал стену носком ботинка. Егор уже смотрел на мои полки с интересом. Вика жевала рукав куртки.
— Мариш, я уходить собираюсь...
— Галь, я на три часа. Максимум четыре. Там запись горит, я год ждала. — Она уже разматывала на Вике шарф. — Они тихие, не переживай. Данила, не бей стену!
— Марина, подожди...
Она не подождала.
Втолкнула всех троих, чмокнула меня в щёку — от неё пахнуло дорогими духами — и застучала каблуками вниз по лестнице.
Дверь осталась открытой.
Я стояла с ключами в руке. Трое детей смотрели на меня.
Егор уже снял с полки мою статуэтку.
— Егор, поставь, пожалуйста.
— А это что?
— Это хрусталь. Поставь.
Данила прошёл в зал. Включил телевизор — сам, без спроса, нашёл пульт за три секунды, явно не первый раз в чужом доме. Вика потащилась за ним. Через минуту оттуда донеслось — что-то упало.
Я набрала Марину.
Не взяла.
Ещё раз.
Недоступна.
Я прошла в зал.
На полу — моя любимая кружка. Подарок от коллег на юбилей, синяя с золотым ободком. Разбилась ровно пополам.
Вика стояла над ней с совершенно невозмутимым лицом.
— Упала, — сообщила она.
— Вижу.
Данила переключал каналы. Егор уже добрался до книжной полки.
Я посмотрела на часы. Электричка через двадцать восемь минут. Следующая — через два часа. К маминому врачу я тогда не успевала никак.
Марина была моей подругой двадцать два года.
Мы познакомились в институте, вместе сдавали сопроматы, вместе праздновали дипломы. Я была свидетелем на её первой свадьбе и на второй тоже.
За эти двадцать два года она оставляла детей у меня восемь раз. Я считала. Не потому что вела записи — просто помню.
Каждый раз — срочно. Каждый раз — на три часа. Каждый раз до вечера.
Один раз она вернулась в половине одиннадцатого ночи. Сказала: «Ну засиделись немного, ты же понимаешь».
Я позвонила маме. Объяснила ситуацию. Мама сказала: «Галя, перезапишись». Голос у неё был усталый — она уже полгода ходила с болью в суставах, ждала направления к ревматологу.
Я набрала Марину ещё раз.
Недоступна.
Написала в мессенджер: «Марина, я не могу сидеть с детьми. У меня врач. Возвращайся или найди кого-то другого».
Сообщение ушло. Одна галочка. Телефон отключён или в режиме «не беспокоить» — в салоне, надо полагать.
Из зала донёсся грохот. Потом крик Вики.
Я вошла.
Егор забрался на подоконник. Данила отобрал у Вики пульт. Вика выражала несогласие громко и содержательно.
Я остановилась посреди комнаты.
Три чужих ребёнка. В моей квартире. Без предупреждения. Без согласия. Без каких-либо договорённостей.
Я думала о маме, которая ждёт врача. О записи, которую я отхаживала две недели. О кружке на полу.
Потом подумала о детях.
Они не виноваты. Они просто дети, которых мама оставила у чужой тёти, не спросив эту тётю.
Я взяла телефон. Набрала не Марину.
— Здравствуйте. Я хочу сообщить о детях, оставленных без присмотра взрослых.
Голос в трубке — чёткий, казённый:
— Представьтесь, пожалуйста. И опишите ситуацию.
Я представилась. Описала.
Трое детей, семь, пять и три года. Мать оставила без согласия третьего лица, телефон недоступен, время оставления — сорок минут назад. Адрес — мой.
— Вы знаете мать детей?
— Да. Марина Соколова. Могу дать номер телефона.
— Продиктуйте.
Я продиктовала.
— Ожидайте, с вами свяжутся.
Перезвонили через двадцать минут.
Сказали: с матерью связались, она едет. Попросили оставаться с детьми до её приезда.
Я осталась.
Данила к тому моменту нашёл мои фломастеры и рисовал на листе бумаги — я успела дать бумагу вовремя, до стены было секунды три. Егор уснул на диване, свернувшись калачиком. Вика сидела у меня на коленях и смотрела мультик.
Если бы не обстоятельства — почти мирная картина.
Марина появилась через пятьдесят минут.
Не через четыре часа. Через пятьдесят минут — видимо, салон пришлось покинуть в срочном порядке. Волосы намочены, но не уложены. Краска, судя по всему, только нанесена — или смыта на полдороге.
Зашла в квартиру. Увидела детей. Увидела меня.
— Галя. Ты позвонила в опеку.
— Да.
— Ты вообще понимаешь, что теперь у меня в карточке будет отметка? Что приедет инспектор?
— Да, понимаю.
— Это же я. Я, Галя. Двадцать два года. Я просто попросила посидеть!
— Марина, — сказала я. — Ты не попросила. Ты втолкнула детей и убежала. Мой телефон ты не брала сорок минут. Я пропустила запись к врачу. Мама полгода ждала этого направления.
— Ну, перезапишешься...
— Подожди. — Я подняла руку. — Ты сейчас оправдываешься тем, что я перезапишусь. Не тем, что была не права. Ты была не права.
Марина смотрела на меня с выражением человека, которого предали.
— Я думала, ты подруга.
— Подруга. Именно поэтому говорю тебе прямо. Восемь раз, Марина. Я считала. Восемь раз ты оставляла детей без предупреждения. Я молчала. Сегодня — не смолчала.
Она одела детей.
Молча. Быстро. Вика капризничала, Данила не мог найти шапку — нашлась под диваном.
Уже у двери Марина обернулась.
— Ты понимаешь, что мы поссоримся из-за этого?
— Мы не поссоримся, — сказала я. — Мы уже поссорились. Сегодня утром, когда ты захлопнула дверь и отключила телефон.
Она ушла.
Я перезаписалась к маминому врачу. Ближайшее окно — через десять дней.
Маме я всё рассказала. Она помолчала. Потом сказала:
— Галя, ты правильно сделала. Только жалко, что не раньше.
— Мне тоже жалко, — сказала я. — Зато теперь точно последний раз.
Инспектор опеки приехал к Марине через три дня. Побеседовал. Никаких последствий не последовало — дети ухожены, претензий нет.
Марина написала мне одно сообщение: «Надеюсь, ты довольна».
Я не ответила.
Кружку синюю с золотым ободком не склеить — выбросила. Купила новую, попроще, за двести восемьдесят рублей в «Пятёрочке».
Стоит на полке. Целая.