— Можешь подавать на развод хоть сегодня. Дачу ты всё равно не получишь. Я её ещё в феврале на маму переписал.
Я сидела в очереди в МФЦ. Талончик Е-114, на табло — Е-108. Пришла переоформить садовое товарищество — членскую книжку надо было заменить на новую, старая совсем истрепалась.
Телефон у уха. Голос Вадима — весёлый, с той особой интонацией, когда человек считает, что выиграл.
— Повтори, пожалуйста, — сказала я.
— Дача записана на мою маму. Официально. Так что иди к своему юристу, пусть облизнётся.
— Понятно, — сказала я. — Спасибо, что сказал.
Убрала телефон. Достала блокнот. Написала одно слово.
Потом зачеркнула его и написала другое.
С Вадимом мы прожили семнадцать лет.
Дачу строили вместе. Участок купили в две тысячи двенадцатом — брали в кредит, я выплачивала наравне. Дом поднимали три лета: я таскала блоки, красила заборы, сажала малину вдоль участка. Вадим руководил.
В две тысячи двадцать первом он познакомился с Региной. Это я узнала не сразу. Сначала — командировки, потом — задержки, потом — запах чужих духов на воротнике рубашки, которую я же и гладила.
Разговор о разводе случился в марте. Он сказал: «Ну и хорошо, давно пора».
Смеялся при этом. Как сейчас.
Дома он уже был. Сидел на диване, смотрел телефон. На столе — пепельница с окурками дешёвых сигарет, хотя я просила не курить в квартире последние лет восемь.
— Ну что, переварила? — спросил, не поднимая головы.
— Переварила, — сказала я. Прошла на кухню. Поставила чайник.
— Нечего было к маме лезть. Она тебя никогда не любила, кстати.
— Я знаю.
— И нечего строить из себя. Квартира куплена до брака — моя. Дача переписана — тоже моя. Машина на меня записана. Так что с чем пришла — с тем и уйдёшь.
Я налила чай. Принесла в комнату. Поставила перед ним кружку.
Он удивился — не ожидал.
— Садись, Вадим. Поговорим.
— О чём говорить-то. Всё решено.
— Не всё.
Я открыла ноутбук. Нашла папку. Развернула экран к нему.
— Это что? — спросил он.
— Читай.
Он взял ноутбук. Прищурился.
Это было письмо. Из Росреестра. С датой — апрель две тысячи двадцать третьего.
— Я не понимаю...
— Сейчас поймёшь. Дай объясню.
Я закрыла ноутбук. Сложила руки на столе.
— Вадим, ты переписал дачу на маму в феврале. Я знаю. Но ты не знаешь одну вещь.
— Какую?
— В декабре прошлого года я подала заявление в суд. О разделе совместно нажитого имущества. Превентивно. Юрист посоветовал — на случай если ты начнёшь выводить активы.
Он медленно поставил кружку.
— Что значит — подала?
— То и значит. Дело открыто. Дата подачи — пятое декабря. Твоя сделка с мамой — февраль. Суд уже получил сведения о составе имущества на момент подачи иска.
— Подожди...
— Отчуждение имущества после возбуждения дела о разделе — это оспариваемая сделка. Статья сто семьдесят Romano Гражданского кодекса. Мой юрист уже подготовил ходатайство о признании договора дарения недействительным.
Вадим смотрел на меня.
Улыбка исчезла. Первый раз за весь разговор.
— Ты блефуешь.
— Нет.
Я достала из папки на столе — она лежала там с утра, я готовилась — два листа. Положила перед ним.
Определение суда о принятии искового заявления. Гербовая печать, номер дела, дата.
Он взял лист. Читал долго. Перечитывал.
— Ты... с декабря?
— С декабря.
— И молчала?
— А ты спрашивал?
Он отложил лист. Потёр лицо руками.
— Это не... суд не может отменить дарение. Мама сама подарила — её право.
— Вадим, — сказала я спокойно. — Перестань. Ты не юрист, и я раньше тоже не была. Но я три месяца занималась только этим. Договор дарения между близкими родственниками, заключённый в период бракоразводного процесса, при наличии открытого дела о разделе — оспаривается. Прецеденты есть. Мой юрист выиграл четыре таких дела.
— Четыре дела...
— Четыре. Хочешь, дам контакт? Можешь проконсультироваться.
Тишина.
Он смотрел на пепельницу. Потом на листы. Потом куда-то мимо меня.
— Что ты хочешь? — спросил наконец.
— Справедливого раздела. Дача куплена в браке, на общие деньги. Я вложила в строительство триста сорок тысяч — вот выписки по счетам, я распечатала. Это половина всех затрат. Я хочу либо половину рыночной стоимости — оценщик назвал цифру два миллиона восемьсот, значит, мне один миллион четыреста. Либо дачу и я отказываюсь от претензий по машине.
Вадим молчал.
— У тебя есть неделя, чтобы подумать. Потом — только через суд. Там будет дороже. Твоей маме придётся приходить на заседания и объяснять судье, почему она получила в дар участок стоимостью два миллиона восемьсот в феврале текущего года.
— Ты специально маму впутываешь?
— Это ты её впутал. В феврале.
Он встал. Прошёл к окну. Стоял спиной.
— Мне надо позвонить.
— Звони. Номер юриста у тебя есть — я скину ещё раз, на всякий случай.
Он принял моё условие через пять дней.
Дача осталась мне. Документы переоформили через месяц. Его мама пришла к нотариусу с таким лицом, как будто её ведут на казнь.
Ничего не сказала. Подписала.
Вадим не смотрел в мою сторону всё время, пока нотариус зачитывал бумаги.
Я смотрела в окно. За окном был обычный апрельский день.
В мае я первый раз поехала на дачу одна.
Малина вдоль забора уже зеленела. Та самая, которую я сажала в две тысячи четырнадцатом.
Поставила раскладной стул. Открыла термос. Сидела и слушала, как тихо вокруг.
Это было хорошо.