— Люд, я сказал: уберёшь ковёр или нет?!
Я стояла на балконе и выбивала именно этот ковёр. Мамин, персидский, бордовый с золотом. Тяжёлый — руки уже гудели.
Геннадий стоял в дверях балкона. Смотрел в телевизор через плечо — там шёл футбол — и говорил со мной вполоборота.
— Гена, я тебя слышу.
— Ну и что ты молчишь? Уберёшь?
— Я подумаю.
— Чего тут думать! Он старый, пыльный, всю гостиную уродует. Выброси — и всё.
Я ещё раз ударила ковёр. Пыль полетела в сторону.
— Гена, это мамин подарок.
— Мне всё равно. Моя гостиная, мои правила.
Я опустила выбивалку.
Это продолжалось уже три недели.
Сначала — намёки. Потом — прямые слова. Потом он начал демонстративно морщиться каждый раз, проходя мимо. Как будто ковёр его лично оскорблял.
Мама подарила его на новоселье. Привезла из Краснодара на поезде — в огромном свёртке, сама тащила с вокзала на такси. Сказала: «Чтобы в доме тепло было».
Ковру двенадцать лет. Он лежит в гостиной и никому не мешает.
Никому, кроме Геннадия.
Вечером он завёл снова.
Сидел в кресле, не отрываясь от телевизора. Комментировал футбол и одновременно — мою жизнь.
— Люд, я серьёзно. Завтра выходной — возьми Васька с третьего этажа, пусть поможет снять. Отвезёте на дачу или куда там.
— Гена, я не буду убирать ковёр.
— Что?
Он наконец повернул голову.
— Я не буду его убирать. Он мне нравится. Он мамин.
— Люда. — Голос стал тише, опаснее. — Ты понимаешь, что в этой квартире я тоже живу?
— Понимаю.
— Тогда почему мои пожелания ничего не значат?
— Гена, ты не пожелания высказываешь. Ты требуешь выбросить вещь, которая мне дорога.
— Дорога! — Он хмыкнул. — Тряпка старая тебе дорога!
— Это не тряпка. Это память о маме.
— Мама жива, слава богу!
— Пока жива, — сказала я тихо. — Не всегда так будет.
Он махнул рукой.
— Вечно ты драматизируешь.
Я ушла в спальню.
Лежала и смотрела в потолок. Считала.
Эта квартира куплена в две тысячи девятом. Первоначальный взнос — семьсот тысяч. Из них пятьсот — мои, с продажи однушки, которую мне оставила бабушка. Ипотека выплачена три года назад, последние два года платила в основном я — Гена тогда сидел без работы восемь месяцев.
Я не попрекала. Ни разу.
Просто лежала и вспоминала.
Утром в субботу Гена уехал на рыбалку. На своём «Форде», с удочками и термосом, который я же и собирала.
Уехал до обеда — сказал, вернётся к шести.
Я выпила кофе. Встала. Прошла в коридор.
Там, за шкафом — три коробки. Геннадиевы. Стоят с переезда, уже четыре года. Он всё собирался разобрать — и не разобрал ни разу.
Я открыла первую.
Старые журналы «За рулём» — лохматые, пожелтевшие. Две сломанные удочки, которые он клялся починить. Коробка с какими-то болтами и гайками непонятного происхождения. Теннисные ракетки с порванными струнами — мы в теннис последний раз играли лет пятнадцать назад.
Открыла вторую.
Кассеты VHS. Два неработающих будильника. Инструкция к микроволновке, которую мы выбросили в две тысячи семнадцатом.
Третья коробка — сапоги. Мужские, зимние, с оторванной подошвой на левом. Лежат с обещанием «сдам в ремонт».
Я сходила на балкон. Взяла большой мусорный мешок.
К трём часам коридор был свободен.
Все три коробки, сапоги, две сломанные удочки и журналы «За рулём» за девяносто восьмой и девяносто девятый годы — всё аккуратно упаковано и вынесено к мусорным бакам.
Я даже протёрла пол за шкафом. Там была пыль в палец толщиной.
Коридор стал просторным. Я и забыла, что он такой большой.
Гена вернулся в половине седьмого.
Зашёл. Разулся. Прошёл в коридор за шкаф — по привычке, видимо. Остановился.
— Люда.
— Да.
— Где мои коробки?
— У мусорных баков.
Он вышел из-за шкафа. Посмотрел на меня.
— Ты выбросила мои вещи?
— Да.
— Ты... Люда, там же...
— Журналы «За рулём» за девяносто восьмой год, сломанные удочки, которые ты чинишь четыре года, сапоги с оторванной подошвой и инструкция к микроволновке, которой больше не существует.
— Там были нужные вещи!
— Нужные вещи четыре года стоят в коробках за шкафом?
— Это не твоё дело!
— Гена. — Я говорила ровно. — Ты сказал: моя гостиная, мои правила. Вот и я говорю: мой коридор, мой порядок.
Он покраснел.
— Это не одно и то же!
— Объясни разницу.
Он открыл рот. Закрыл.
— Ковёр — это вещь. Мои коробки — это тоже вещи.
— Именно. И тот, и другой — вещи. Только ковёр украшает комнату и греет пол. А коробки занимали полтора метра коридора и не делали ничего.
— Я мог бы разобрать!
— Четыре года, Гена.
Он вышел из квартиры. Прогрохотал вниз по лестнице.
Я слышала — открыл дверь подъезда. Потом тишина.
Через двадцать минут вернулся. Молча прошёл на кухню. Сел.
— Сапоги выбросила?
— Выбросила.
— Там подошва только оторвалась. Нормальные сапоги.
— Гена. Когда ты последний раз их надевал?
Пауза.
— Ну... не помню.
— Я тоже не помню. Потому что давно.
Он смотрел на стол.
— Люда, это нечестно.
— Честно — это заранее спросить. Ты меня спросил про ковёр?
— Это другое. Я предупреждал.
— Ты требовал. Без разговора. Просто — убери, и всё. Мамин подарок тебе мешает — выброси.
Долгое молчание.
— Ковёр останется? — спросил он наконец.
— Да.
— А коридор... можно я сам разберу, что осталось?
— Там ничего не осталось. Я всё вынесла.
Он выдохнул. Длинно.
— Ладно, — сказал он тихо. — Понял.
Встал. Пошёл в гостиную. Остановился у ковра. Постоял.
Ничего не сказал. Просто прошёл мимо.
Это был прогресс.