Глава 4
Первые две недели в этом городе для Насти слились в один длинный день - тягучий, как патока, и одновременно стремительный, будто кто-то перематывал плёнку на ускоренной перемотке.
Настя просыпалась рано - привычка, въевшаяся в кости за годы смен в кафе и супермаркете, сидела в ней крепче, чем память о доме. В новой комнате было тихо, только снизу, с улицы, доносился слабый гул машин - ровный, как дыхание спящего зверя. Она лежала, смотрела в белый потолок, и каждая минута этой тишины отдавалась в висках глухим стуком: вставай, вставай, вставай. Потом - душ, джинсы, свежая футболка, бутерброд на кухне (свои продукты она держала в отдельном пакете в холодильнике, чтобы не путать с Лериными авокадо, похожими на муляжи из глянцевого журнала), и бегом на остановку.
Этот город гудел с самого утра. В отличие от ее родного города, в котором первые часы были вязкими, сонными, будто даже воздух ещё не проснулся, - здесь всё двигалось сразу, на высокой скорости, с первой секунды. Люди торопливо шли по своим делам, сжимая в руках стаканчики с кофе, и пар от них поднимался вверх, смешиваясь с холодным дыханием осени. Автобусы подходили каждые пять минут, двери открывались с шипением, выпуская новые порции людей, и всё это кружилось, текло, неслось куда-то, как вода в половодье. Поначалу Настя постоянно терялась в этом потоке: её толкали, обгоняли, она путалась в переходах и выходила не на тех остановках, чувствуя себя щепкой, которую несёт течение, не спрашивая, хочет ли она плыть именно сюда. Но уже через неделю, несмотря на то, что внутри всё равно оставалось чувство, что она здесь лишняя, Настя научилась держаться в ритме, легко лавировать в потоке прохожих... танцевать этот «танец большого города».
Она искала вакансии через сайты, Кассиры, продавцы, уборщицы, официантки — знакомая работа, везде одно и то же. Ее выслушивали, приглашали на собеседование, а потом: «мы вам перезвоним». Вроде и не отказали, но и на работу не приняли. Настя понимала, что она не единственный кандидат, что работодателям нужно время чтобы поговорить со всеми, время, чтобы принять решение... Но промедление и чувство неопределенности были невыносимы. К тому же в одном месте спросили прописку - и Настя вдруг почувствовала себя бездомной, хотя у неё были и жилье, и деньги на первое время. В другом посмотрели на кеды и сказали: «У нас дресс-код, вы понимаете». Она поняла. Она кивнула, улыбнулась и ушла, а внутри осело что-то тяжёлое, липкое, похожее на стыд, хотя стыдиться точно было нечего.
Деньги медленно, но таяли, несмотря на режим жесткой экономии. Семьдесят девять тысяч - это много, когда они просто лежат в конверте и ты можешь в любой момент сунуть туда руку и убедиться, что они там. И очень мало, когда начинаешь их тратить. Проезд, еда, связь, мелочи - всё это вытекало незаметно, как вода сквозь пальцы. Настя считала каждый рубль, записывала в блокнот, и к концу второй недели в голове уже звенело от этих цифр - тонко, противно, как комариный писк.
Но где-то внутри, под этим звоном, жило другое: она здесь. Она сделала это. Город шумел за окнами автобуса, и в этом шуме ей иногда слышалось что-то вроде музыки - далёкой, неразборчивой, но настоящей.
С Лерой Настя виделась редко. Та жила по другому графику: вставала ближе к полудню, когда Настя уже успевала объехать полгорода, часами зависала в ванной, оставляя после себя запах дорогого шампуня и влажные полотенца на полу, потом запиралась в своей комнате со студийным светом и щёлкала затвором, как заведенная. Иногда из-за двери доносился преувеличенно бодрый и восторженный голос - она записывала сторис, говорила в камеру как-то особенно манерно, будто включала другой режим.
- Девочки, всем привет! Сегодня покажу вам свой новый уход...
Настя старалась не слушать. Она проходила мимо на цыпочках, стараясь не попасть в кадр, не испортить идеальную картинку своим присутствием - как муха, случайно залетевшая в витрину дорогого магазина.
Иногда они пересекались на кухне - Настя грела себе ужин (дешёвые макароны или гречку, сваренную впрок, от которых шёл пар, пахнущий домом), а Лера готовила себе смузи сине-серого цвета, который пила после йоги. Девушка поглядывала на Настю с ее макаронами с лёгкой усмешкой, будто на экспонат в музее.
- Опять макароны? - спросила она как-то, приподнимая идеальную бровь - ту самую, с перманентным изгибом, который Настя замечала каждый раз и каждый раз забывала, что это не природа, а работа мастера. - В них же только углеводы! Овсянка или гречка намного лучше, если у тебя на нормальную еду денег нет.
- Вкусно, - нисколько не задетая, Настя пожала плечами, помешивая в кастрюльке. Макароны разваривались, становились мягкими, почти прозрачными... Настя добавляла к ним вареное яйцо и какую-нибудь кабачковую икру, чтобы не совсем пустыми есть.
- Ну-ну, - Лера отвернулась к навороченной кофемашине - в этот раз вместо смузи она готовила кофе - и в этом «ну-ну» помещалось всё: и превосходство, и лёгкая брезгливость, и равнодушие. - Ты, кстати, на собеседования ходишь? Нашла что-нибудь?
- Ищу.
- А кем работала раньше? - Лера обернулась, облокотилась на столешницу, и вопрос прозвучал как светский, но глаза смотрели цепко, оценивающе, будто она прикидывала, сколько может стоить такая, как Настя, на рынке труда.
- В кафе, в супермаркете, - Настя отвела взгляд, уставилась в макароны. - Уборщицей иногда.
- Понятно, - Лера хмыкнула, и в этом звуке не было ничего, кроме лёгкого удивления, смешанного с чем-то вроде жалости. - Ну, удачи.
- А ты зачем комнату сдаешь? - не удержавшись, спросила Настя. - У тебя же вроде деньги есть...
Честно говоря, Настя думала, что Лера не ответит, а может даже и нагрубит, но та пожав плечами, сказала:
- Я сессию не сдала. Папа рассердился и стал денег меньше давать. А комната пустая стояла, вот я и решила сдать ненадолго. Потом-то я с долгами разберусь, и он нормально отстегивать будет, а пока так...
«Значит, стоит уже начинать искать другое жилье», - устало подумала Настя. А вслух спросила:
- Тогда почему так дешево? Раз тебе деньги нужны?
Это раньше она могла не понимать реальной стоимости комнаты, которую снимала, но теперь Настя знала точно: она платила минимум в два раза меньше, чем должна была.
- Да как-то, - неопределенно ответила Лера. - Просто с теми, кто может платить нормально, жить было бы трудно. Ну, знаешь, права качать бы начали... Типа не шуметь, не занимать ванную... А ты молчишь.
Настя немного оторопела от такой откровенности. Но не могла признать, что логика в рассуждениях Леры есть.
Лера тем временем допила свой кофе, поставила чашку в мойку и ушла, бросив через плечо:
- Мой за собой, хорошо? Уборщица только через неделю.
Настя помыла.
Иногда к Лере приходили гости.
Сначала Настя думала, что это просто друзья, одногруппники, знакомые - обычные люди, которые заходят на огонёк. Но быстро поняла: это тусовки. Они начинались поздно, часов в десять-одиннадцать, когда Настя уже валилась с ног после очередного дня беготни по городу и мечтала только о том, чтобы добраться до подушки. Из Лериной комнаты доносилась музыка - модная, ритмичная, басы отдавали в стену, проникали под кожу, заставляли сердце биться в такт, хотя Настя этого не хотела. Потом хлопала входная дверь, слышались голоса, смех, звон бокалов - и квартира наполнялась чужой жизнью.
Настя лежала в своей комнате, смотрела в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей, и слушала. Голоса были чужие, лёгкие, беззаботные - такие голоса бывают у людей, которые никогда не считали рубли в блокноте и не гадали, хватит ли до зарплаты. Кто-то рассказывал про поездку на море, кто-то жаловался на парня, кто-то громко смеялся над шуткой, которую Настя не слышала. Пахло духами - дорогими, многослойными, оставляющими шлейф, - алкоголем, не то что дома, не резким перегаром, а каким-то другим, сладковатым, и ещё чем-то, от чего кружилась голова. Может, просто от усталости.
Иногда мимо её двери проходили. Шаги замедлялись, и Настя замирала, боялась дышать, прижимала руки к груди, чувствуя, как колотится сердце. Но никто никогда не стучал. Дверь оставалась закрытой, и шаги удалялись, и Настя выдыхала, сама не зная, чего боялась - что увидят? что спросят? что она не сможет ответить?
Один раз, ближе к утру, когда гости уже разошлись и в квартире повисла та особенная тишина, которая бывает только после шумных вечеринок - с привкусом пепла и остывшего воздуха, - Настя вышла на кухню за водой. Лера сидела на подоконнике с бокалом вина, смотрела в окно на предрассветный город. Увидев Настю, она усмехнулась - той самой усмешкой, которую Настя уже научилась распознавать.
- Не спится?
- Не могла уснуть, - пробормотала Настя, из вежливости (и, наверное трусости зависимого человека) не упомянув, что музыка в Лериной комнате и кухне грохотала почти до трех ночи. - Вот пришла воды попить, - Настя прошла к раковине, налила из-под крана. Вода была холодная, обожгла горло.
- Из крана пьёшь? - Лера поморщилась, будто Настя сделала что-то неприличное. - Тут же фильтр есть...
- Спасибо.
Настя налила второй стакан уже фильтрованной воды и собралась уходить. Но Лера вдруг сказала - и голос у неё был другой, не такой, как обычно, без этой вечной лёгкости:
- Слушай, а чего ты вообще сюда приехала? Тут же все хотят денег, славы, тусовок. А ты... ну, не похожа.
Настя остановилась. Повернулась к ней. Лера сидела на подоконнике, бледная в сером свете начинающегося утра, без своего идеального макияжа, и была почти обычной - просто не выспавшаяся девушка с дорогим халатом на плечах.
- Я учиться хочу. На художника.
Лера подняла брови - те самые, идеальные, которые даже сейчас, без косметики, выглядели как чужие.
- На художника? - переспросила она. - Серьёзно?
- Да.
- И что, правда думаешь, что поступишь? Там же конкурс даже на платное! У тебя что, деньги есть?
- Нет.
- В лотерею выиграла?
- Нет, - покачала головой Настя.
Лера хмыкнула - не зло, скорее устало. Допила вино, поставила бокал на подоконник.
- Ну-ну. Удачи, художница.
Она грациозно спрыгнула с подоконника и ушла в свою комнату, оставив Настю одну на кухне.
Настя постояла ещё минуту, глядя на бокал, который Лера не помыла. На стекле остался след от губной помады - идеальный, будто нарисованный. Потом взяла бокал, ополоснула под краном и поставила в сушку.
Утром она проснулась рано, как всегда, хоть и проспала всего часа четыре. В комнате Леры было тихо - та отсыпалась после тусовки. Настя оделась, взяла сумку, вышла в коридор. На полу у входной двери валялся чей-то шарф - дорогой, шёлковый, с рисунком, похожим на павлинье перо. Она подняла его, положила на тумбочку, чтобы Лера увидела.
И пошла на очередное собеседование.
Город гудел за окнами автобуса. Настя смотрела на высотки, на рекламные щиты с идеальными людьми, на женщин с сумками, каждая из которых стоила, наверное, как все её деньги, и думала: «Я справлюсь. Иначе придется вернуться».
Сегодня в кармане Насти лежал блокнот с рисунками. Она взяла его, чтобы не забывать, зачем это все, зачем эти бесконечные собеседования и чужой город. На остановке она достала его, полистала. Сложно было оценивать свои рисунки, но люди, дома, деревья - всё её, живое, дышащее. На последней странице был набросок - женщина на подоконнике с бокалом вина, усталая и чужая.
- Справлюсь, - как заклинание, сказала тихо, но твёрдо.
Рядом кто-то обернулся, посмотрел удивлённо. Настя отвернулась к дороге.
Подошёл автобус. Двери открылись с шипением, выпуская тёплый воздух, пахнущий средством для мытья и сотнями людей, которые ездят здесь каждый день.
Конец четвертой главы.