Любая неурядица вызывала у мадемуазели Греты форменную истерику. Припадок с рыданиями и театральными вздохами мог длиться долго – хрупкое душевное равновесие этой женщины рушилось от малейшего сквозняка.
Ударом по самолюбию могло стать даже известие о новой шубе соседки или чужой удачной прическе. В такие моменты Грета чувствовала себя раздавленной.
А порой хватало и вовсе пустяка. Например, когда любимая кошка Кики не явилась к ужину, мадемуазель впала в истинное отчаяние. Закатив глаза, она прокричала в пустоту: «Я совсем одна!» – и в этом вопле слышалась вся экзистенциальная бездна ее одиночества.
Желая сбежать от суеты в мир грез, Грета решила устроить себе романтический вечер. Она нанесла столь решительный макияж, что Кики, завидев хозяйку, едва не рухнула с подоконника.
Платье мадемуазели, казалось, было соткано из концентрированного солнечного света. Ярко-желтый шелк обволакивал фигуру, а прозрачные шифоновые рукава, расшитые полевыми цветами, выглядели настолько живыми, будто бутоны вот-вот начнут шептаться.
Изумрудная бархатная лента на поясе эффектно контрастировала с платьем, подчеркивая талию. «Здравствуй, дорогая, – заботливо шептал пояс, стягивая объятия. – Тебе удобно? Нигде не давит?» Подол платья колыхался в такт шагам, открывая легкие туфли в тон.
В небрежном пучке волос Греты прятался букетик ромашек. «Мы потому и зовемся "ромашками", что рождены для романтики!» – кокетливо заявляли цветы, расправляя лепестки.
Мадемуазель налила себе шампанского и погрузилась в грезы о принце. «Надеюсь, он явится, – ворчливо отозвалась бутылка, обращаясь к искрящемуся бокалу, – иначе я взорвусь от негодования!»
В этот драматический момент в дверь постучали. На пороге стоял давний знакомый, которого она называла Цензором, поскольку его работа была как-то связана с рецензиями.
Мужчина пришел вернуть книгу. Это был весьма специфический любовный роман, написанный для мужской аудитории. Собственно, все было по классическим канонам жанра, за единственным исключением. В нем не кавалеры осаждали неприступную крепость, а сама героиня, обуреваемая нимфоманическими порывами, брала инициативу в свои руки, придавая сюжету бесстыдную пикантность.
При виде гостя у Греты внутри что-то сладко екнуло. «Знак судьбы!» – пронеслось в голове, и мадемуазель, отбросив сомнения, предложила мужчине разделить с ней бокал шампанского. Тот не заставил себя ждать и с легкой улыбкой переступил порог.
Но едва гость вошел, Грета внезапно вспомнила о кошке и, мгновенно сменив маску, трагически возопила:
– Кики! Где ты, несчастное создание?!
От этого внезапного клича мужчина вздрогнул. Грета же, упиваясь собственной экспрессией, неловко оступилась. Гость проявил завидную реакцию и ловко подхватил ее, не дав упасть.
– Я как капля росы на лепестке, – томно прошептала она, – вечно норовлю сорваться в бездну.
После этого мадемуазель разразилась очередной бурной истерикой. Она принялась кружить по комнате, описывая руками невидимые сферы. Ее голос обрел ту театральную мощь, которая обычно приберегается для финальных актов в операх о роковой страсти.
– Скажите, ну почему мущины так слепы?! – восклицала она, метая молнии глазами. – Почему они не видят во мне вселенную, полную загадок, а видят лишь... женщину?!
Гость замер, наблюдая за этой феерией чувств. Глядя на то, как искусно она заламывает руки и как дрожат ее накрашенные губы, он внезапно «раскусил» мадемуазель. Он понял, что все эти припадки – лишь мастерски выстроенная декорация, за которой прячется настоящая жажда жизни, готовая смести все на своем пути.
– Я больше не могу! – стонала она, картинно падая на диван. – Я одинока, как моя кошка! Весь мир отвернулся от меня, я брошена на произвол судьбы!
Она прильнула к гостю, точно выброшенная на берег сирена, и прошептала с неистовой мольбой:
– Спасите меня, сударь! Вытащите из этой трясины одиночества, из этой экзистенциальной пустоты, что пожирает меня заживо!
Гость, решив не разрушать декорации, мягко приобнял ее за плечи:
– Мадемуазель, ну что вы, право... Вы вовсе не одна. У вас есть верная Кики, а теперь есть и я – человек, готовый стать вашим оплотом.
Но утешение лишь подлило масла в огонь. Грета эффектно смахнула слезу, испортив ювелирную работу туши, и горько усмехнулась:
– Сударь, вы безнадежны! Мне не нужны дежурные утешения. Я жажду страсти, пожара, чувств, от которых закладывает уши! И чтобы Кики, ради всего святого, не лезла под локоть! Знаете ли, мущина – он ведь как домашний зверь: обожает ласку и внимание, но в любой момент может вцепиться в руку просто из вредности.
В этот катарсический момент, словно повинуясь зову рампы, в комнату ворвалась Кики. Она окинула сцену профессиональным взглядом критика, выдала недовольное «мяу» и уселась в первом ряду, сверля пару глазами-плошками.
Грета решила: время трагедий прошло, настала эпоха роковых страстей. Раз в книге женщина была охотницей, то и мадемуазели пора сменить амплуа «жертвы одиночества» на «хищницу в желтом шелке».
Она резко осеклась на полуслове, театрально отбросила мешающий локон и, заперев дверь на два оборота, вызывающе бросила ключ в вазу с ромашками.
– Знаете, сударь, – ее голос внезапно упал до хриплого шепота, – в этой книге, которую вы так долго у себя держали, есть один эпизод... Кажется, в шестнадцатой главе. Там героиня берет то, что хочет, не спрашивая разрешения.
Она начала медленно, как ей казалось – грациозно, обходить гостя по кругу, цитируя самые нелепые пассажи из романа:
– «Ее желания были подобны шторму в океане, а он был лишь щепкой в этом водовороте!»
Цензор, вместо того чтобы трепетать или броситься в объятия, спокойно проследил за ее перемещениями. Когда Грета замерла в «соблазнительной» позе, едва не опрокинув торшер, он невозмутимо произнес:
– Мадемуазель, в шестнадцатой главе героиня страдает от несварения желудка после устриц. Вы, вероятно, путаете с девятой. Но дело не в этом.
Он поставил бокал и посмотрел ей прямо в глаза – холодно и проницательно.
– Сейчас вы играете «нимфоманку из дешевого чтива», – констатировал он. – Минутой ранее была «умирающая лебедь». А до этого – «брошенная сиротка». Скажите, мадемуазель Грета, за всеми этими слоями грима и цитат остался хоть кто-то живой? Или вы настолько боитесь реальности, что даже соблазнение превращаете в плохой спектакль по чужому сценарию?
Грета застыла. Ее «хищный» взгляд мгновенно потускнел. Это была не просто критика – это был профессиональный демонтаж ее личности.
– Вы... вы просто не понимаете моей глубины! – неуверенно выкрикнула она, но рука уже привычно потянулась к сердцу, чтобы начать новую сцену.
– Понимаю, – отрезал Цензор. – Глубина там есть, но вы завалили ее театральным хламом. Ключ в вазе – это лишнее. Доставайте его, мы будем пить шампанское и разговаривать как люди, а не как персонажи из раздела «влажный роман».
Кики на подоконнике довольно прижмурилась. Кажется, впервые в этом доме какой-то мужчина посмел перехватить режиссерский пульт у ее хозяйки.
Грета на мгновение лишилась дара речи. Ее театральный замах замер в воздухе, превратившись в нелепый жест человека, пытающегося поймать невидимую муху. Холодный разбор Цензора подействовал как ушат ледяной воды, вылитый на раскаленную сценическую рампу.
– Как вы смеете... – начала она по инерции, но голос предательски дрогнул. – Это не хлам, это... это нюансы моей тонкой организации!
– Это пыль, Грета, – мягко, но беспощадно перебил он. – Вы так увлеклись ролью роковой женщины из таких книжонок, что даже не заметили: у вас тушь потекла, когда вы пытались изобразить «шторм в океане». Сейчас вы похожи не на нимфоманку, а на очень грустного енота.
Мадемуазель бросилась к зеркалу. Из зазеркалья на нее действительно смотрело нечто неописуемое: ярко-желтое платье, всклокоченные ромашки и черные разводы под глазами.
В этот момент последняя декорация внутри нее рухнула. Грета не просто заплакала – она всхлипнула, по-детски, без вздохов и заламывания рук. Она просто села на край дивана, закрыла лицо ладонями и разрыдалась по-настоящему, смывая остатки «вселенской глубины».
Гость не бросился ее утешать. Он подошел к вазе, выловил ключ и, положив его на стол, молча налил ей свежий бокал шампанского.
– Ну вот, – произнес он, когда рыдания перешли в икоту. – Теперь я вижу живого человека. Это гораздо страшнее и интереснее, чем ваш грошовый роман.
Грета подняла на него глаза – красные, опухшие, но наконец-то осмысленные.
– И что теперь? – спросила она, шмыгнув носом. – Раз я больше не вселенная и не хищница, вы уйдете?
– Теперь мы, наконец, пообщаемся, – улыбнулся он. – И начнем с того, что вы признаете: эта книга – полнейшая чепуха, а ваша кошка разбирается в литературе лучше нас обоих.
Кики, словно почувствовав смену атмосферы, спрыгнула с подоконника и уверенно запрыгнула на колени к Цензору. Мадемуазель Грета впервые за вечер почувствовала не «бурю страстей», а странное, пугающее и в то же время приятное чувство облегчения. Спектакль был окончен, зрители разошлись, но актер, кажется, решил остаться на чай.
Грета вытерла лицо тыльной стороной ладони, окончательно размазав остатки своего «солнечного» образа. В комнате повисла тишина, которая впервые за долгое время не казалась ей тягостной. Это была тишина после грозы, когда декорации смыты, а фальшивые молнии больше не искрят.
– Знаете, – вдруг подал голос Цензор, задумчиво вертя в руках ту самую книгу, – я ведь не просто так держал этот роман у себя так долго. Я пытался понять, зачем вы мне его дали.
Грета замерла. Она уже и сама забыла, какой подтекст вкладывала в этот жест полгода назад: то ли хотела казаться прогрессивной, то ли надеялась, что он прочитает между строк призыв к действию.
– Я думал, это тест, – продолжил он, усмехнувшись. – Проверка на то, смогу ли я выдержать этот напор искусственности. Весь этот вечер я ждал, когда вы выдохнетесь. Честно говоря, на моменте с «каплей росы» я почти сдался и хотел уйти. Но потом понял: вы так отчаянно играете, потому что боитесь, что настоящая Грета – без ромашек в волосах и трагических криков – никому не будет интересна.
Мадемуазель открыла рот, чтобы возразить, но мужчина поднял руку, призывая к тишине.
– Так вот, – он подошел ближе и сел на ковер у ее ног, прямо рядом с Кики. – Настоящая вы, со шмыгающим носом и растрепанным пучком, мне нравитесь гораздо больше. У вас, оказывается, очень живые глаза, когда они не пытаются метать фальшивые молнии.
Грета посмотрела на него сверху вниз. Желтое платье теперь казалось ей просто удобной одеждой, а не рыцарскими доспехами. Она протянула руку и, помедлив секунду, осторожно коснулась плеча Цензора. Никаких «ударов тока» или «вспышек сверхновых», о которых писали в романе, не произошло. Было просто тепло.
– А чай у вас есть? – спросил он, глядя на пустую бутылку шампанского. – Без пафоса, без искр. Просто обычный черный чай.
– Есть, – тихо ответила Грета, и в ее голосе впервые не было ни одной театральной ноты. – И, кажется, даже есть печенье, которое Кики еще не успела стащить.
Она поднялась, и на этот раз не споткнулась. Движения ее стали естественными, словно она наконец-то сбросила тяжелый сценический костюм. Уходя на кухню, она обернулась и увидела, как гость открыл книгу на последней странице и, вырвав ее, сложил бумажный самолетик.
– Это для Кики, – ответил он на ее немой вопрос. – Хоть какая-то польза от этой литературы.
В этот самый момент с улицы донесся звук, не имеющий ничего общего с театральной эстетикой. Резкий, издевательски длинный автомобильный гудок прорезал вечернюю тишину, заставив Цензора вздрогнуть так, что наставническая полуулыбка мгновенно сползла с его лица.
– О нет... – прошептал он, и его голос дал петуха.
– Что это? – Грета замерла. – Неужели это глас совести, призывающий нас к честности?
– Это моя невеста! – Альфред лихорадочно задергал рукав куртки, пытаясь разглядеть циферблат часов. – Она ждет в машине. Мы едем на юбилей к ее родителям, я обещал «буквально на пять минут забежать отдать книгу». И совсем про нее забыл.
Весь его пафос, вся его снисходительная мудрость «взрослого мужчины, видящего насквозь», испарились в секунду. Перед Гретой стоял не проницательный разоблачитель, а обыкновенный, насмерть перепуганный подкаблучник.
– Невеста? – переспросила Грета. В ее глазах, еще мокрых от «искренних» слез, вспыхнул опасный огонек. – То есть, пока вы читали мне лекции о фальшивых масках и учили меня жить без декораций, ваша… невеста… ждала у моих ворот? Вы потратили двадцать минут ее жизни на то, чтобы покопаться в моей душе?
Гудок повторился – теперь короткими, яростными очередями, в которых явно читалось обещание скорой расправы.
– Понимаете, Грета, – мужчина начал суетливо пятиться к двери, путаясь в собственных ногах, – я просто хотел как лучше... Я думал, вам нужно услышать правду...
– Правду?! – Грета вдруг выпрямилась, и ее желтое платье снова засияло, но уже не нежным светом, а яростным пламенем. – Правда в том, сударь, что вы – бездарный актер! Вы играли роль моего спасителя, забыв, что у вас внизу «неоконченная сцена»!
Она сделала широкий, по-настоящему величественный жест в сторону двери:
– Бегите! Ваша режиссура закончилась. И передайте невесте, что ее «принц» – всего лишь мелкий курьер, заигравшийся в психоаналитика.
Гость, не найдя слов для достойного финала, зачем-то схватил книгу, едва не врезавшись в косяк, и пулей вылетел за дверь. Затем донесся топот и невнятное бормотание.
Грета подошла к окну. Маленькая красная машина, за рулем которой сидела блондинка, с визгом рванула с места, едва не зацепив бордюр. Мадемуазель вздохнула, взяла зеркальце и критически осмотрела свои размазанные глаза.
– Ну что ж, Кики, – произнесла она с легкой, почти довольной полуулыбкой. – Кажется, сегодня мы видели настоящий фарс. А я-то боялась, что вечер безнадежно испорчен искренностью.
Она потянулась к вазе, вытащила помятую ромашку и, грациозно вставив ее обратно в прическу, подмигнула своему отражению.
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях впечатлительной Греты.