Важное задание султана
Не так давно, лет триста назад, весенней ночью к крепости Эрзурум приближался верхом знаменитый палач тех времен – Кара Омер. Двенадцатью днями ранее ему передали повеление султана: казнить наместника Эрзурума Абди-пашу.
Требовалось в одиночку войти в дом, полный людей паши, вручить указ султана, причем сделать это спокойно и уверенно, чтобы паша и его приближенные сразу осознали, сколь бессмысленно противиться воле верховного правителя. Палач был человек весьма опытный: за тридцать лет службы он казнил двух великих и шестерых простых визирей, двадцать трех пашей и еще примерно шестьсот человек всяких чинов и званий, мужчин и женщин, стариков и детей, мусульман и христиан; тысячи человек подверг пыткам, ещё с тех времен, когда был начинающим подручным другого палача.
Поутру, прежде чем въехать в город, палач спешился на берегу ручья и под весёлый птичий щебет совершил омовение и намаз. Он редко молился, просить Аллаха о помощи в делах не было у него в обыкновении. Но Всевышний, как всегда, благосклонно принял молитву своего трудолюбивого раба, и всё прошло так, что лучше и не бывает. Паша сразу узнал палача по промасленной петле на поясе и красному войлочному колпаку, понял, что́ его ждет, однако не стал чинить посланнику султана никаких препятствий. Он только попросил дать ему возможность почитать Коран и совершить намаз.
После намаза паша снял с себя драгоценные камни и кольца, чтобы не достались палачу, и раздал окружающим со словами: «Не забывайте меня!» Когда к нему подошёл палач, он попытался оказать сопротивление, но, получив сильный удар кулаком в подбородок, осел на пол и стал ждать смерти. Он плакал.
Воля правителя исполнена
Плач - вполне обычное дело, плакали многие приговоренные, но в лице плачущего паши палач увидел нечто такое, от чего впервые за тридцать лет службы едва ли не преисполнился нерешительности. И потому сделал то, чего никогда не делал раньше: прежде чем затянуть петлю, набросил на голову несчастного кусок ткани. Он знал, что собратья по профессии иногда так поступают, но сам не одобрял подобной практики, поскольку был убеждён, что палач должен смотреть в глаза казнимого до самого конца – только так работу можно исполнить быстро и безупречно.
Убедившись, что паша умер, палач отделил голову от тела специальной бритвой и погрузил в привезённую для этой цели волосяную суму с мёдом: голову казненного надлежало в целости и сохранности доставить в Стамбул, дабы доказать, что поручение исполнено. Аккуратно опуская голову в суму, он ещё раз увидел слёзы в глазах паши и это непонятное, внушающее ужас выражение на его лице, которое не забудет до конца жизни – не столь уж, кстати сказать, и далёкого.
Затем палач вскочил на коня и покинул город. Позади со слезами и горестными воплями предавали земле тело паши, а Кара Омер увозил прочь его голову, притороченную к луке седла.
Мучительный сон
Ночью ему приснился родной город. Вечер, опускаются сумерки, они с каким-то приятелем идут по переулку. Приятель привлекает его внимание к небу, на одном краю которого опускается за горизонт солнце, а на другом уже можно разглядеть поднимающуюся бледную луну. Затем, когда солнце заходит, полная луна в темноте разгорается ярче, и вскоре становится ясно, что это не луна, а лицо – лицо плачущего мужчины. Палач больше не узнаёт улиц, это улицы какого-то другого города, опасные и непонятные, их необъяснимое превращение причиняет страдания.
На следующее утро Кара Омер задумался. За всё время службы ему довелось видеть тысячи плачущих мужчин, но это зрелище ни разу не пробудило в нём жестокости, страха или чувства вины. Он жалел своих жертв и сострадал им, но чувства эти сразу же уравновешивались доводами разума: он вершит правосудие, то, что произойдёт, справедливо и неизбежно. И ещё он знал, что людям, которых он душит, которым рубит голову и ломает шею, гораздо лучше палача ведома цепь причин, приведшая их к такому концу. Если мужчина бьётся перед смертью в рыданиях, умоляет о пощаде, жалобно всхлипывает или захлебывается слезами – что ж, это дело обычное, это вполне можно стерпеть и вынести. В отличие от некоторых глупцов, что ожидают от приговорённых к смерти бесстрашия и громких слов, он не презирал плачущих мужчин, но в то же время не поддавался лишающей сил жалости, как другие глупцы, которые не в состоянии понять, что жизнь вообще жестока, причём жестокость её случайна и непоправима.
Почему же тогда он мучился во сне?
Решение найдено
Когда стемнело, он поужинал в караван-сарае, но затем понял, что на этот раз не сможет лечь спать в каморке, взяв с собой суму. Он знал, что снова увидит прежний сон, страшный и медленный, снова встретит отчаянно плачущее лицо в каком-нибудь новом обрамлении. Даже думать об этом было невыносимо. Поэтому палач отдохнул немного и снова пустился в путь.
Ночь была холодной и тихой. Долгое время палач ехал, не видя ничего вокруг себя, и, как в былые счастливые дни, не забивал голову тревожными мыслями. Но ближе к утру в ушах палача зазвучали тихие всхлипывания. Он подумал, что эти звуки издаёт ветер, затем приписал всё усталости и бессоннице, но ближе к полудню стало очевидно, что всхлипывания доносятся из притороченной к седлу сумы, – очевидно настолько, что палач слез с коня и потуже затянул веревку, которой сума была привязана к луке. Но это не помогло: вскоре хлынул дождь, и он уже не только слышал плач, но и чувствовал, как по его щекам катятся слёзы несчастного.
И тогда палач понял, что́ надо сделать, чтобы всё стало как раньше, – надо изменить выражение, маской застывшее на плачущем лице. Иначе до Стамбула ему не добраться.
Радость - огромная, как небо
Когда стемнело, он подъехал к небольшой деревушке и спешился у колодца. Постоял немного, слушая, как лают собаки, развязал суму и осторожно за волосы достал голову из мёда. Потом вытащил из колодца бадью воды, омыл голову, словно новорождённого младенца, куском сухой ткани насухо вытер её и вгляделся в лицо, освещённое лунным светом. Лицо плакало. Дорога ничуть не изменила его: на нём было написано всё то же невыносимое отчаяние, которое, раз увидев, невозможно забыть.
Палач сходил за инструментами своего ремесла – двумя ножами особой формы и палками с железными крючьями. Сначала он попытался при помощи ножей приподнять уголки рта. После долгих усилий губы оказались все в порезах, однако улыбка, пусть едва заметная и немного косая, всё же появилась. Затем палач взялся за более тонкую работу: требовалось открыть зажмуренные от страха и горя глаза. В конце концов он смог добиться своего: улыбка расползлась на всё лицо. Теперь можно было расслабиться. Мир стал прежним, знакомым. Палача охватила радость, огромная, как небо. Хотелось жить и наслаждаться жизнью. Всхлипов из сумы больше не доносилось. Он погрузился в глубокий, спокойный и счастливый сон.
Развязка
Через пять дней, в Стамбуле, свидетели, лично знавшие Абди-пашу, заявили, что извлечённая из сумы голова ему не принадлежит, а улыбку на его лице и представить себе было невозможно. Палача обвинили в том, что за взятку, полученную от Абди-паши, он не стал казнить приговорённого, а в Стамбул привёз голову какого-то другого человека, вероятно, ни в чём не повинного пастуха, убитого по дороге; для того же, чтобы обман не обнаружился, палач изуродовал лицо жертвы. Кара Омер даже не пытался оправдываться, понимая, что это совершенно бесполезно, ибо он уже увидел, что вошёл другой палач, который отделит его голову от тела.
Весть о том, что вместо Абди-паши казнён ни в чём не повинный пастух, разнеслась быстро – так быстро, что второго палача, посланного в Эрзурум, встретил новый самозванный Абди-паша и тут же велел убить. Так началось восстание, которое продлилось двадцать лет. За это время головы лишилось шесть с половиной тысяч человек.